Бранд обхватил его большими, грубыми руками, бережно, как драгоценность. Он прижал к своей окровавленной рубашке, закрыв ладонью от мира.

– Тише, малыш, – прошептал он, и его голос, всегда такой твёрдый, дрогнул, стал непривычно мягким, почти нежным. – Тише. Я здесь. Я с тобой. Всё кончено.

Он поднял глаза, чтобы найти взгляд Лизы, чтобы убедиться, что она видит это чудо. И увидел, как она, всё это время державшаяся на чистом адреналине и материнском инстинкте, медленно, словно в замедленной съёмке, оседает на землю. Напряжение, страх, боль – всё нахлынуло разом и выключило сознание.

Тьма накрыла её с головой, последним, что она услышала, был сдавленный, хриплый шёпот Бранда, обращённый к их сыну, и почувствовала, прежде чем погрузиться в небытие, как крепкие, знакомые руки уже ловят её, не давая упасть, заключая в твёрдое, безопасное кольцо вместе с их маленьким, пушистым чудом.

Их семьёй.

Тишина в комнате была густой, нарушаемой лишь шуршанием бинтов и тяжёлым дыханием. Я смотрела на Бранда. Он сидел в глубоком кресле, босой, в одних тёмных брюках. Облепленные на бёдрах грязью и засохшей хвоей. А я не смотря ни на что очнулась чистая... Все раны обработали пока я была без сознания и меня обтерли от грязи...

Осознание того, что он ставит моё благополучие выше своего разливается в груди жгучим трепетом и я неосознанно провожу пальцами по пластырю на шее. Царапины скорее всего уже зажили, но по глазам моего альфы видно, что он чувствует вину за них. Вину, за то, что не успел предотвратить это раньше.

Его торс был обнажён, демонстрируя рельеф мышц. Врач, суровый мужчина хмурился пока заканчивал перевязку.

Но мой взгляд цеплялся не за рану. Он цеплялся за картину, от которой что-то сжималось внутри, одновременно щемя и согревая.

На его другой руке, прижатый к груди, сидел Свят. Он так и остался медвежонком. Крошечный комочек тёмно-бурого меха, с взъерошенной шёрсткой, уткнувшийся влажной мочкой носа в отцовскую шею.

Его бока мерно поднимались и опускались, а одно ушко время от времени дёргалось, прислушиваясь к голосам. Но стоило врачу сделать чуть более резкое движение, крошечная лапка с миниатюрными коготками впивалась в кожу Бранда, а мордочка прижималась ещё сильнее.

Он не отпускал. Как будто это единственная точка опоры во внезапно перевернувшемся мире.

Я сидела рядом, на краю дивана, ощущая холодную жгучесть антисептика на ободранном бедре. Моя мелкая рана на фоне всего этого казалась царапиной. Бранд сидел неподвижно, позволяя врачу работать, но его взгляд, тяжёлый и уставший, был прикован к сыну. Большая, грубая ладонь медленно, с непривычной нежностью, гладила медвежонка по спинке, от холки и до хвостика.

– Ну, давай уже, – тихо, почти ворчливо произнёс Бранд, его губы едва тронули макушку пушистой головы. – Оборачивайся обратно, вредина. Неудобно тебя так держать.

В ответ ушко дёрнулось сильнее. Медвежонок приоткрыл один тёмный-претемный глаз, посмотрел снизу вверх в лицо отца. И выдохнул. Такой глубокий, горький, человеческий вздох, который казался невероятным, исходя из этого пушистого тельца.

Потом он снова уронил мордочку на плечо, всем видом выражая уныние.

– Бранд, он… – начала я, голос сорвался.

– Он не может, – перебил он меня, не отрывая взгляда от сына. Его собственный голос был хриплым, но мягким. – Слишком напуган. Стрессовый оборот – всегда самый тяжёлый. Телу проще остаться в той форме, где сильнее. Где есть когти и зубы, даже если они молочные.

Врач встал, собрав окровавленные салфетки и инструменты в чёрный пакет.

– Не напрягайте руку часа два. Швы рассосутся сами. Пуля была… с подарком. Аконит. Но у вас регенерация хорошая, затянется быстро. Если не будете напрягать.

Последнее слово он произнёс с особым ударением, бросив многозначительный взгляд сначала на Бранда, потом на меня, и вышел, оставив нас в тягостной, но уже своей тишине.

Бранд не отреагировал на предупреждение. Он глубоко вздохнул, и его свободная рука с перевязанным плечом потянулась ко мне. Он обхватил меня за плечи, грубо, почти по-медвежьи, и притянул к себе. Я вписалась в пространство между его боком и подлокотником кресла. Он прижал меня к себе, и его лицо уткнулось в мои волосы. Глубокий, дрожащий вдох.

– Я чуть умом не тронулся, – прошептал он прямо в кожу на моём виске. Голос был разбитым. Дрожащим. – Думал, потеряю тебя. Обоих.

От его слов, от этого неприкрытого, сырого ужаса, по моей спине побежали ледяные мурашки. А под щекой, прижатой к его груди, я чувствовала оглушительный, бешеный стук его сердца. Оно колотилось, как после марафона. Как после смертельной схватки.

Вся моя собственная собранность, всё напряжение, что держало меня на плаву, вдруг лопнуло. Я вся сжалась в комок, а потом резко дернулась. Скинула его руку со своего плеча. Его брови взметнулись вверх от удивления и мгновенной, пронесшейся в глазах тревоги. Но я не отстранилась.

Я перекинула ногу через его бедро и, не обращая внимания на боль в своей ноге, оседлала его, устроившись сверху. Прижалась всем телом к его мощному торсу, обвила руками шею и уткнулась лицом в то же место, куда прильнул сын – в основание его шеи, где бился пульс. Вдохнула его запах – кровь, лес, пот, мужчина. Его запах.

– Ты… – мои слова потонули в его коже. – Дурак. Безумный, огромный дурак.

Я почувствовала, как его грудь вздыбилась подо мной от беззвучного, сдавленного смеха.

– Но я надеюсь… твой дурак? – он произнёс это так тихо, так неуверенно, с такой натянутой, хрупкой надеждой, что это окончательно снесло все плотины внутри меня.

Я просто разревелась. Не красиво, не тихо. А взахлёб, с надрывом, сотрясаясь всем телом. Сдерживаемый страх, боль, тоска, и та безумная, всепоглощающая нежность, что сковала меня при виде его с нашим сыном – всё вырвалось наружу. Я вцепилась пальцами в его волосы на затылке и дернула, не со зла, а от невозможности выразить это иначе.

– Конечно ты мой дурак! – выдохнула я сквозь слёзы, нисколько не стесняясь. – Я же тебя люблю, идиот! Всегда любила!

Он замер. Абсолютно. Даже дыхание, кажется, остановилось. Потом его руки – одна здоровая, другая, перевязанная, – осторожно, будто боясь спугнуть, обхватили меня, прижали ещё крепче.

– Правда? – вырвался у него шёпот, полный неверия и такой надежды, что мне снова захотелось плакать. – Правда любишь?

– Конечно, правда, – прошептала я, целуя его кожу, солёную от пота и, кажется, от чего-то ещё. – Всегда.

Между нашими телами вдруг началась возня. Послышался возмущённый, сонный писк. Маленький пушистый комочек, зажатый в наших объятиях, начал вырываться, тычась мордочкой то в мой бок, то в грудь Бранда. Мы разъединились на сантиметр, и Бранд, не отпуская меня одной рукой, другой потрепал медвежонка за макушку.

– И тебя мы любим, вредина пушистая, – его голос прозвучал густо, с непривычной, тёплой усмешкой. – Успокойся. Спи.

Свят, кажется, удовлетворился этим. Он обошёл мою руку, устроился в ложбинке между нашими телами, свернулся калачиком и, наконец, затих, его дыхание стало глубоким и ровным.

И мы сидели так, втроём, в молчании, которое было громче любых слов. Его рана, мои ссадины, следы битвы на его костяшках – всё это было здесь, в этой комнате. Но поверх этого, как тёплое одеяло, лежало нечто новое. Хрупкое и невероятно прочное. Наше.

***

Я уснула, кажется, первой, утонув в глубоком, беспамятном сне после всего пережитого. В себя меня вернул грохот. Не просто стук, а сокрушительный удар, от которого дрогнули стены.

Сердце ёкнуло, забилось в паническом ритме. Я сорвалась с кровати и вылетела в гостиную, ещё не вполне осознавая, что происходит. Картина, которая предстала передо мной, заставила сердце не просто упасть, а провалиться куда-то в пятки.