А Бранд... Бранд смотрел на сына. Не просто смотрел — впитывал. Его обычно мрачное, невыразительное лицо было смягчено тенью какого-то глубокого, незнакомого мне внимания. Он прислушивался к этому лепету, его взгляд скользил по каждому сантиметру маленького личика, по пухлым щекам, по темным, еще влажным от сна ресницам. В его позе не было привычной угрозы, только сосредоточенная тишина.

Мое сердце, за секунду до этого бешено колотящееся, словно остановилось, замерло в ледяном ужасе. А потом забилось вновь, гулко, громко, так громко, что мне казалось, эти удары отражаются от каменных стен комнаты, заполняют собой всю тишину. Звук собственного кровотока оглушал.

Я сглотнула ком, вставший в горле, и прохрипела, голос был чужим, сломанным от сна и страха:

— Что ты тут делаешь?

Он не вздрогнул, не оторвался от сына. Только медленно поднял на меня взгляд. В полутьме его глаза были темными, как лесная чаща.

— Он ночью расплакался, а ты никак не просыпалась, — произнес он тихо, и в его голосе не было ни обвинения, ни злости. Была лишь спокойная констатация. — Вот я и зашел. Чтобы сберечь твой хрупкий сон.

Он говорил это, не сводя с меня глаз, но в то же время его указательный палец, огромный и грубый, с неожиданной нежностью провел по вздернутому носику Свята.

— У него уже вылезли зубки, — продолжил он тем же ровным тоном. — Скоро, по идее, должны появиться клычки. Ты же знаешь, что к тому моменту его придется отучать от груди?

Он говорил со мной так, будто я была несмышленым ребенком. Ничего не понимающей, наивной девчонкой. Гнев, острый и горький, кольнул меня под ложечкой.

Врач в роддоме всё объяснил, да и я сама облазила все возможные форумы, где общались те редкие, одинокие, чудом выжившие матери, родившие от оборотней. Они делились советами, лайфхаками, историями о питании, о первых зубках-клыках, о том, как пережить отлучение и не сойти с ума. Я не была беспомощной идиоткой.

— Ты не мог бы отдать мне его? — попросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Он покачал головой, почти незаметно. Его взгляд снова утонул в лице сына.

— Я хочу еще немного посидеть с ним.

Я вцепилась ногтями в ладони, чувствуя, как они впиваются в кожу. Гнев кипел, смешиваясь со страхом и этой вечной, изматывающей беспомощностью. А потом вдруг, как холодный душ, пришла мысль: Это его ребенок. Его кровь. Он не причинит ему вреда.

И пока у меня есть такая возможность... Взгляд метнулся на светящиеся цифры на прикроватных часах. Три ночи. Поздно, конечно, но…

— Тогда я схожу в душ, пока ты с ним сидишь, — выпалила я, цепляясь за шанс побыть одной, смыть с себя остатки этого кошмарного дня и его прикосновения.

Бранд кинул на меня быстрый, оценивающий взгляд. Его глаза скользнули по моей фигуре в мятых шортах и футболке, по спутанным волосам. Он ничего не сказал. Просто кивнул. Коротко.

Я, не теряя времени, соскользнула с кровати, присела рядом, чтобы не делать лишних движений, и вытащила из своей скромной сумки полотенца, которые взяла еще из дома. Подхватила шампунь, гель для душа, зубную щетку и, не оглядываясь, пошла в ванную.

Теплая вода была благословением. Она смывала все. Но не могла смыть страх. Он сидел глубоко внутри, как заноза. Я торопилась, прислушиваясь к тишине за дверью. Что они там? О чем он может говорить с младенцем? Бессмысленные вопросы крутились в голове.

Когда я вернулась, обернутая в полотенце, с влажными волосами, Бранд все так же сидел в кресле. Но Свят на его руках уже спал, безмятежно уткнувшись щекой в отцовскую грудную клетку. Бранд встал, осторожно, чтобы не разбудить сына.

Его взгляд упал на меня. Медленный, тяжелый, пожирающий. Он окинул меня с головы до ног, и в его темных глазах что-то вспыхнуло и тут же погасло, похороненное под слоем привычного ледяного контроля. Он снова ничего не произнес. Только подошел к той самой резной, прекрасной и абсолютно бесполезной кроватке.

— Не надо его туда класть, — сорвалось у меня, прежде чем я успела подумать.

Он замер, повернулся ко мне, держа сына на руках.

— Эту кроватку сделали специально для него, — произнес он ровно.

— Если ты его туда положишь, я не смогу его сама достать, — объяснила я, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Признаваться в своей слабости перед ним было невыносимо.

Он повернулся ко мне полностью. Его взгляд стал пристальным, выжидающим.

— Почему?

Два слова. Простых и прямых. От них не было возможности отвертеться. Я отвела глаза, уставившись в узор на ковре.

— Мне нельзя поднимать больше трех килограммов.

Воцарилась тишина. Я чувствовала, как его взгляд впивается в меня, становится тяжелее, внимательнее. Он не стал расспрашивать дальше. Он просто подошел к большой кровати и, с той же поразительной, не медвежьей осторожностью, положил спящего Свята посередине. Малыш лишь сладко чмокнул губами, даже не проснувшись.

Потом Бранд обернулся. Подошел ко мне. Слишком близко. Я инстинктивно отпрянула. Он легко, почти невесомо, подхватил двумя пальцами мой подбородок и приподнял его, заставляя встретиться с его глазами.

В этот миг я потерялась. Захотелось отступить, исчезнуть, но не было пути назад. Его холодные зеленые глаза, казалось, прожигали меня насквозь, видя всё. Страх, и ненависть, и это постыдное, неистребимое влечение, и бессилие. Я сглотнула вязкую, горькую слюну. По телу пробежала дрожь. От прохлады комнаты, от влажных волос, а может, от чего-то гораздо более глубокого и пугающего, что сидело внутри.

Он смотрел так долго, будто читал по мне, как по открытой книге. Потом, так же внезапно, как и взял, отпустил мой подбородок. Отступил на шаг. И молча вышел из комнаты, закрыв за собой дверь с тихим, но окончательным щелчком.

А я осталась стоять, чувствуя, как ноги подкашиваются, как внутри всё обмякло от внезапного сброса напряжения. Я рухнула на край кровати, стаскивая с головы мокрое полотенце. Дрожь не проходила. Я сидела и смотрела на спящего сына, на его безмятежное личико, и думала о том, как тонка грань в этом мужчине между какой-то почти... почти человеческой чертой, проступившей, когда он держал ребенка, и той бездонной, хищной пустотой, что смотрела на меня из его глаз.

***

Дверь в комнату распахнулась с таким громким, резким хлопком, что я подорвалась с постели, сердце вновь прыгнуло в горло. Рядом хныкнул, испугавшись, Свят.

В дверях стояла девушка. Высокая, стройная, с осиной талией, затянутой черным платьем, поверх которого был надет безупречно белый, накрахмаленный передник. Её черные, как смоль, волосы были собраны в тугой, высокий хвост и перевязаны черным пышным бантом. Лицо красивое, но холодное, как маска, с тонкими, плотно сжатыми губами. Она вошла, не постучав, не сказав ни слова, и с таким видом, будто занесла в комнату нечто крайне неприятное.

В руках у нее был большой поднос, заставленный тарелками, чашками. Запах еды сладкой волной накатил в комнату, заставляя мой пустой желудок предательски сжаться. Но аппетит тут же умер, когда я встретилась с её взглядом.

Она поставила поднос на стол у окна с таким грохотом, что звякнула посуда. Потом медленно, с презрением, обернулась. Её глаза, темно-карие зло скользнули по мне. В них не было простой неприязни. Была глубокая, леденящая ненависть. Чистая и безжалостная.

Затем этот же взгляд, полный яда, она перевела на моего сына, который, насупившись, тихо хныкал. Его разбудили и видимо, он был крайне недоволен таким отношением.

В её глазах мелькнуло что-то брезгливое, заставившее меня нахмурится. Она резко развернулась. Не сказав ни единого слова. Ни «доброе утро», ни «кушайте». Просто вылетела из комнаты, хлопнув дверью с той же силой, будто её отсюда гнали черти с раскаленными вилами.