Уже в ходе перевески у ретивых администраторов возникло мнение, будто некоторые грековские полотна «устарели». Случайно оказавшийся в залах «Всекохудожника» секретарь из бюро панорамных бригад пресек самоуправство.
— На одной выставке, — начал он как бы между прочим, — тоже испробовали снять картины Грекова, и тогда за него вступилась одна влиятельная дама.
— Кто такая? — последовал недоуменный вопрос.
— Красная Армия.
Ответственные товарищи из «Всекохудожника» сочли за благо не спорить с этой «дамой». Картины остались на своих местах. На вернисаже Греков держал импровизированную речь. Не привыкший к публичным выступлениям, он говорил, запинаясь и комкая слова:
— В течение четырнадцати лет я работаю над темой Первой Конной. Около половины моих произведений сделано за это время. Теперь я ставлю себе задачей перенести эту тему из форм камерного искусства в форму, которая подойдет ближе к рабочей среде, — к величественному искусству панорамы… Товарищи, когда дул из Наркомпроса, до появления там товарища Бубнова, жестокий левацкий тайфун, разрушая художественную школу, уродуя нашу талантливую молодежь, кто укреплял «школу трех Р?»
Тут художник сбился с мысли, и получилось так, будто заслуга в этом принадлежит исключительно Первой Конной…
Все присутствующие сдержанно заулыбались, зааплодировали подчеркнуто горячо. Следом за посмеивающимся Ворошиловым публика хлынула в зал.
— Ты хорошо говорил, — успокоительно шепнула разволновавшемуся мужу Антонина Леонидовна. И добавила с торжествующей улыбкой при виде знакомых полотен: — А выставка-то все равно персональная. Из сорока шести работ тридцать девять твои!
Супругов подозвал Ворошилов. Громко, на весь зал похвалил картину «На Кубань!»:
— Хороши кони, совсем как живые!.. На своем пути я встретил только двух настоящих конников: Семена Буденного, лучше которого, наверно, никто не знал и не любил коня, и Митрофана Грекова, вернее которого никто пока не изображал.
Хвалебные слова наркома подхватила пресса, раньше не баловавшая художника своим вниманием. Газета «Советское искусство», самая влиятельная в мире живописи, писала: «Лавина всадников, несущихся в атаку, ободранные полушубки, мохнатые шапки, бурки, загорелые разгоряченные лица, взрывы снарядов, боевые крики и команды, холод и нестерпимый зной, развевающиеся красные знамена, несокрушимая сила и беспредельная энергия людей — это Первая Конная, ее бои и победы, ее герои и руководители, правдиво отображенные на картинах, портретах и эскизах на выставке 15-летия Конармии… Центральное место на выставке занимают картины художника Грекова…»
Долго переносившуюся со дня на день поездку в Крым наконец утвердили. Выезд был назначен на 24 ноября. Произошли и некоторые внутренние перестановки в группе отъезжающих художников. Ее разбили на две бригады. Одну возглавил Савицкий, другую — Греков.
ПОСЛЕДНИЕ ДНИ
Симферополь художники прибыли рано утром 26 ноября. Здесь их уже ждали и прямо с вокзала повезли на официальную встречу. Оттуда они отправились к Николаю Семеновичу Самокишу, еще в революцию перебравшемуся из Петрограда в Крым да так и оставшемуся здесь.
Самокишу перевалило далеко за семьдесят. Но он был по-прежнему бодр, энергичен, много работал. Старый художник завершал картину «Переход через Сиваш», за которую в 1941 году удостоился Государственной премии.
Разговор, естественно, зашел о будущей панораме. Самокиша интересовало, какие эпизоды борьбы за Крым будут изображены, с каких точек показано направление атак. Его очень удивило, что среди них будет так мало чисто батальных, из пяти — три.
— Мы хотим показать не только бои, но и выявить сущность Красной Армии, — отвечал Греков. — Крупным планом показать бойцов и командиров — героев Перекопа!
Вечером того же дня состоялась встреча художников с общественностью Симферополя. Перед собравшимися выступил Греков.
— Товарищи, план предстоящих работ по созданию панорамы «Штурм Перекопа» грандиозен. Над ней будут работать двадцать — двадцать пять лучших художников-баталистов. Ее создание ознаменует появление в советском изобразительном искусстве «тяжелой индустрии» — панорамного искусства. Две наши бригады сравнительно малы по составу, наша цель — разведка. Мы объездим все места боев, осмотрим, зафиксируем, набросаем этюды тонов земли, особенности освещенности в этих районах, красочность местности. Главная же работа развернется в Москве. Она будет осуществляться на основе материалов экспедиции….
Б зале воцарилась напряженная тишина.
— Мы должны добиться того, чтобы панорама «Штурм Перекопа» вышла не. наглядным пособием, а волнующим художественным произведением. Каждый зритель при взгляде на нее должен сказать: «Все происходило именно так!»
Не имея опыта общения с большой аудиторией, Греков очень волновался. Да и после выступления еще долго не мог прийти в себя. Почти всю ночь он провел без сна. Утром, усаживаясь в автобус, Горелов участливо обронил:
— Что-то ты неважно выглядишь?
— Ночью плохо спал, сильно сжимало грудь, и холодели руки. Но под утро все прошло…
Из Симферополя автобусы с художниками двинулись в Бахчисарай. Здесь осмотрели музей — знаменитый ханский дворец. В книге отзывов Греков сделал запись, ставшую его последним автографом. Поехали дальше. Глядя на проплывающие за окном степные пространства, он предался воспоминаниям юности, стал рассказывать, как с Бродским путешествовал по Крыму.
При упоминании имени Бродского все оживились. В 1932 году Бродский возглавил Ленинградский институт искусств, размещавшийся в здании бывшей Академии художеств. Среди художников было много разговоров о его крутых реформах.
— Он начал с того, — внес ясность Авилов. — что провел общий экзамен. Итоги оказались самыми удручающими. Большую часть студентов пришлось. оставить на второй год, других понизить на курс, а некоторых вовсе исключить!
— Без «школы» нельзя, — удовлетворенный действиями друга, откликнулся Греков. — Многие ли из нынешних художников знают анатомию? В совершенстве ли владеют перспективой? То же самое приходится сказать и о рисунке… Неудивительно, что для большинства молодых художников страшен переход от этюда к картине…
Все в автобусе как по команде заговорили. Стали дружно вспоминать, каким гонениям подвергалось реалистическое искусство.»
Внезапно лицо у Грекова сделалось неестественно бледным.
— Тебе плохо? — забеспокоился Авилов.
— Что-то стеснилось в груди.
— Может, остановить машину и ты прогуляешься?
— Что ты! Время и так позднее, а планы у нас обширные…
Шел десятый час. Автобус достиг окраины города. Замелькали беленькие домики Севастополя. В 10.15 художники вошли в здание панорамы. Поднялись на смотровую площадку. Вспыхнул яркий свет. Перед глазами у Грекова развернулась знакомая до боли картина: зеленые холмы с надвигающимися красно-мундирными колоннами, фашинные брустверы Малахова кургана, орудия, прислуга…
— Вечная вещь! — невольно вырвалось у него.
Тогда никто из присутствующих не подозревал, что в скором времени великому творению Рубо будет грозить смертельная опасность. Фашистские летчики изберут для себя мишенью здание панорамы. От зажигательных бомб вспыхнет пожар. С трудом ориентируясь в густом дыму, бойцы охраны штыками и ножами разрежут на части огромное живописное полотно и вынесут его наружу. Ввернутый в тюки холст погрузят на лидер «Ташкент», и тот под непрерывными бомбежками с трюмами, полными забортной воды, проникшей через многочисленные пробоины, все же дойдет до Новороссийска.
— Петр Семенович! — вдруг послышалось над плечом у завороженно застывшего Добрынина.
Греков говорил тихо, чтобы не привлекать внимания остальных:
— Мне плохо. Помоги выйти на воздух…
В ближайшем медицинском учреждении — Институте имени Сеченова — врач прописал больному полный покой и лекарства, снимающие сердечные спазмы. Художники вышли на улицу. Греков обессиленно опустился на лавочку на сквере, а Добрынин побежал в ближайшую гостиницу. В «Интуристе» свободных номеров не оказалось. Не зная, что предпринять, он поспешил обратно. На скамье сидел Греков, безжизненно уронив голову на грудь. Добрынин подбежал к нему и торопливо рванул ворот рубашки, чтобы дать приток свежему воздуху. Приложил ухо к груди — сердце не билось. Именные часы, бывшие при художнике — подарок Первой Конной, — показывали два часа дня… Художники отправили поездом тело покойного в столицу, а сами, молчаливые и подавленные, двинулись дальше — на Перекоп.
