В тот день художник долго не мог успокоиться. «Великие мастера — хлам! — с возмущением повторял он слова надутого «мазилки», как по-репински окрестил невежественного педагога. — Чему он может научить молодежь? Огульное отрицание наследия прошлого никому еще не приносило пользы!»

В своей педагогической практике Греков всецело опирался на опыт художников прошлого. На самом видном месте в студии всегда лежал альбом с репродукциями. Их рассматривали на занятиях. Обсуждали. По ним учились. Количество репродукций постоянно увеличивалось. Все студийцы участвовали в пополнении альбома — приносили цветные вырезки из журналов, рисунки из книг.

Под конец занятий неизменно произносилась фраза, ставшая сакраментальной:

— А теперь поучимся у трех Р!

Все знали, что три Р — это любимые живописцы Грекова: Рембрандт, Рубенс и Репин. Пуская альбом с репродукциями по рукам, художник раскрывал секреты их вечно молодой живописи.

Летом 1928 года в жизни студии произошло важное событие — была организована выставка. Помимо студийцев, на нее дали свои работы и опытные мастера: Крылов, Богатырев, сам Греков.

Больше всех экспонировал картин Иван Иванович Крылов. Исполнялось сорок лет его творческой деятельности.

Греков, памятуя, как важно выставиться молодым, ограничился показом всего лишь нескольких небольших вещей — эскизов и этюдов.

На вернисаже, окруженный своими учениками, он произнес краткую взволнованную речь, в которой говорил о важности знаний и труда, о необходимости серьезного, ответственного отношения к искусству.

Бурю восторгов вызвало его сообщение об организации в Новочеркасске на базе студии филиала Московского общества молодых художников революции.

— А следующий этап, — послышался задорный голос, — создание батального класса!

Раздались аплодисменты. Многие студийцы под влиянием успеха грековских картин всерьез стали подумывать о профессии художника-баталиста. Пресекая шум, Греков требовательно поднял руку.

— Ваше желание мне понятно. Но, увы, баталистом может быть далеко не каждый. Мало быть одаренным живописцем и рисовальщиком. Надо очень хорошо изучить военное дело, знать его тайны, уметь точно представить действия войсковых масс, их подразделений, отдельных офицеров и солдат. Короче говоря, надо непременно побывать в шкуре военного человека, понюхать пороху, испытать ружейный, пулеметный и артиллерийский обстрел. А самое главное, — обвел строгим взглядом лица студийцев, — надо узнать народ на войне, почувствовать его дух!

В этих словах весь Греков, беспредельно требовательный к себе, ставящий превыше всего жизненную правду.

НА ПОРОГЕ МЕЧТЫ

трудах и заботах незаметно пролетел 1928 год. Начался 1929-й. Этот год для Грекова был особенный — приближался десятилетний юбилей Первой Конной, который Страна Советов готовилась широко отметить. Многие художники темами для своих картин избрали боевые походы первоконников.

К юбилею готовился и Греков.

— Я предполагаю изобразить захват Ростова, — делился он планами с начальником Музея Красной Армии Трофимовым. — Эта операция не только важнейшая. В ней с наибольшей полнотой проявилась главная черта Первой Конной — ее ошеломляющая стремительность, приводившая противника в замешательство.

Трофимов согласно кивнул. Спросил про размеры картины.

— Четыре метра в высоту, восемь в длину.

— Таких больших полотен мы еще никому не заказывали, — забеспокоился начальник музея.

— Это будет не произведение станковой живописи, а диорама на манер Рубо. — И, видя, что Трофимов еще колеблется, художник пустил в ход свой последний аргумент: — Подвиги Первой Конной столь велики, что сами диктуют подобные размеры холста!..

Для работы над диорамой «Взятие Ростова» Греков намеревался привлечь сотоварищей по батальной мастерской Авилова и Добрынина. Но оба они были связаны спешными заказами. Тогда скрепя сердце он обратился за помощью к баталистам младшего поколения, кончившим мастерскую при Самокише, — Савицкому и Покаржевскому.

Георгий Константинович Савицкий, сын известного художника-передвижника, был автором крупных полотен на историко-революционные темы.

О Петре Дмитриевиче Покаржевском, друге Савицкого, Греков слышал, что он в 1915 году в составе группы учеников батальной мастерской выезжал на фронт, да на выставке, посвященной пятилетию Красной Армии, видел его небольшую картину «Дозор». Неплохую.

Беседа будущих соавторов состоялась в тихом Лаврушинском переулке, в доме, построенном по завещанию Третьякова для вдов и сирот русских художников. Здесь много лет назад после смерти главы семьи и обосновались Савицкие.

При встрече были определены общие принципы совместной работы, доля участия в ней каждого художника. На себя Греков взял разработку предварительных эскизов.

Антонина Леонидовна уже давно не видела мужа таким озабоченным, как в первые дни после его возвращения из Москвы. Долгие часы он проводил в мастерской, что-то рисовал, стирал, комкал бумагу, задумывался и снова покрывал поверхность листа быстрыми штрихами. Она догадывалась, что вызревает замысел новой картины, но расспрашивать не решалась. Придет время — сам скажет.

— Ну вот и все! — однажды донеслось облегченно от стола. — Тоня, взгляни!

Карандашный рисунок, намеченный твердыми, упругими линиями, изображал железнодорожную станцию: на путях застыли товарные и пассажирские составы, между вагонами мечутся с узлами и чемоданами люди. Несколько офицеров пытаются отстреливаться. На вершине бугра среди неказистых домишек взметнула клинки налетающая конница…

— Узнаешь? Эти пути и вагоны — железнодорожная станция Ростов-Главный, высокий холм — рабочий поселок Темерник!

И после некоторой паузы добавил торжествующе:

— Так что сбывается моя давнишняя мечта!

— Какая? — вскинула глаза Антонина Леонидовна.

— Вспомни-ка 1908 год, то время, когда я, Авилов, Добрынин и Безродный работали в Севастополе на панораме Рубо, а ты завернула с Кавказа в Крым, чтобы нас навестить?!

Антонина Леонидовна глубоко вздохнула: разве она могла забыть ту счастливую пору, когда оба они были молоды, полны сил и надежд!

— …В Севастополе тогда стояла не по-осеннему жаркая погода. Я вошла в темное помещение панорамы, смотрю — все в сборе, а тебя нет. У меня так сердце и упало. Потом глянула наверх, а ты под самым потолком стоишь не то на лесах, не то на перевозной тележке и малюешь небесный свод!

— Правильно. Ну и что было дальше?

Малеева улыбнулась своим воспоминаниям:

— Я спросила: «Ты чего так высоко забрался?» А ты по своему обыкновению отшутился, мол, набираюсь высоких мыслей.

— Теперь я могу сказать, о чем я тогда думал. О том времени, когда, подобно Рубо, примусь за свою панораму. И вот оно наступило!

— Тебе заказали панораму?

В ответ донеслось смущенное покашливание.

— Вообще-то Музей Красной Армии вел со мной переговоры о диораме. Но ведь диорама — это треть или даже половина панорамы!..

Весной 1929 года с предварительными набросками диорамы «Взятие Ростова» Греков выехал в Москву. Всю дорогу его тревожила мысль, как Савицкий и Покаржевский отнесутся к разработанной им композиции. Однако ничего доказывать не пришлось: замысел они одобрили. Тогда же совместно был сделан эскиз в цвете.

Немедленно приступить к созданию диорамы помешали непредвиденные обстоятельства. Сначала Грекову пришлось срочно выехать в Сальские степи в совхоз «Гигант» для сбора материала к диораме на тему коллективизации, а затем в Сталинград, так как встал вопрос о создании диорамы «Оборона Царицына». Оба замысла остались неосуществленными, но отняли немало времени и сил.

Впрочем, вздыхать да жаловаться было некогда — подпирали сроки сдачи диорамы «Взятие Ростова». До юбилейных торжеств Первой Конной оставалось совсем немного времени. Полный нетерпеливого желания поскорее приступить к работе, художник в конце лета появился в Москве. Здесь его ожидал удар — Савицкий и Покаржевский в самый последний момент отказались от участия в работе.