1 июня. Плата за вход — 200 000 рублей».

По тогдашним понятиям, когда самая обыденная вещь стоила много десятков миллионов, плата за вход на выставку представлялась мизерной. Но все равно публики в зале было до обидного мало. Для привлечения зрителей требовались картины с новым содержанием. Но вот что они должны были изображать, художники не знали.

В ответ на письмо с этим наболевшим вопросом из ЦК пришла лаконичная бумага: «Идите в рабочую массу, изучайте ее, изображайте ее. Она подскажет вам направление деятельности. Идите на завод!»

В дни выставки на Кузнецком мосту художники-реалисты пришли к мысли о необходимости иметь свою организацию, близкую по идейным воззрениям передвижничеству. Была составлена декларация, в которой говорилось: «Великая Октябрьская революция, неся освобождение творческим силам народа, пробудила сознание народных масс и художников, выразителей духовной жизни народа. Наш гражданский долг перед человечеством художественно-документально запечатлеть величайший момент истории в его революционном порыве. Мы изобразим сегодняшний день: быт Красной Армии, быт рабочих, крестьянство, деятелей революции и героев труда. Мы дадим действительную картину событий…»

Тогда же родилось название организации — очень современное и звучное — АХРР, означающее Ассоциация художников революционной России.

В июне 1922 года ассоциация развернула новую выставку работ своих членов, а в сентябре того же года другую, под названием «Жизнь и быт рабочих». Многие из ее экспонатов страдали фрагментарностью, грубостью письма, примитивно-поверхностным решением темы. Все эти недостатки с лихвой окупались актуальностью. Наконец-то зритель увидел лицо своей эпохи.

Неудивительно, что влияние АХРР быстро росло. В организацию вскоре влилась большая группа художников-петроградцев: Авилов, Бродский, Владимиров, Дроздов, Чепцов… Следующую общеахрровскую выставку было намечено развернуть в марте 1923 года в Москве и посвятить ее юбилею Красной Армии, пятой годовщине Вооруженных Сил Советского государства.

НАЧАЛО

равление АХРР, подготавливая выставку, посвященную пятилетнему юбилею Красной Армии, развернуло бурную' деятельность. Самым видным художникам было поручено написать «баталии» и сделать живописные и скульптурные портреты героев гражданской войны. В частности, Михаилу Ивановичу Авилову, специализировавшемуся на батальной живописи, поручили написать портреты вождей Первой Конной — Семена Михайловича Буденного и Климента Ефремовича Ворошилова. С выполнением заказа следовало торопиться, поскольку до открытия выставки оставалось совсем немного.

В начале января 1923 года Авилов выехал в Ростов.

Прославленные конармейцы встретили художиика-ахрровца весьма приветливо. Всенародная слава нисколько не изменила характеров ни Будепиого, ни Ворошилова — они были веселы и общительны.

Первый сеанс устроили под открытым небом, во дворе штаба округа. Ворошилов в одном легком френче позировал возле своего коня с боевой кличкой Маузер. Поеживаясь на пронизывающем ветру, он тревожно осведомился:

— Как быстро вы думаете закончить портрет?

Отличавшийся большой сообразительностью, Авилов сразу догадался, что волнует его «модель». Подавляя улыбку, галантно отвечал:

— На пленэре я вас больше мучить не буду — остальные сеансы проведем в помещении.

Ворошилову очень понравилось, как художник написал коня.

— Это умение у меня от Рубо, — откликнулся польщенный Авилов. — Франц Алексеевич заставлял своих учеников тщательнейшим образом изучать анималистическую натуру. И вообще в Академии художеств учебный процесс был поставлен хорошо.

— Так вы учились в академии! — обрадованно воскликнул Климент Ефремович. — В таком случае, у меня будет для вас сюрприз…

При следующей встрече он показал художнику небольшую картину, написанную на фанерке — крышке от посылочного ящика.

По бытовой трактовке военной темы, по приглушенным тонам живописи Авилов распознал руку сотоварища по батальной мастерской.

— Митрофан! — невольно вырвалось у него.

— Давно не виделись? — поинтересовался Ворошилов, довольный произведенным эффектом.

— Давненько. Чуть ли не с самой войны.

— Он здесь неподалеку, в Новочеркассе, могу устроить вашу встречу.

…Рано утром на крыльце дома Грекова загрохотали заледенелые сапоги, и в комнату ввалился в запорошенных снегом шубе и башлыке хмурый милиционер.

— Вы будете художник Греков? Собирайтесь, поедете вместе со мной в Ростов!..

Переполошенный Греков осторожно осведомился:

— Что случилось? Вы не знаете, для чего меня вызывают?

— Так велено! — последовал короткий ответ.

Поняв, что больше никаких объяснений не последует, художник начал собираться в дорогу. Успокоил растерянную жену:

— Тоня, честное слово, я не чувствую за собой никакой вины. Это какое-то недоразумение — вот увидишь, все уладится…

Нетрудно представить радость Грекова, когда он встретился с Авиловым.

Друзья обнялись. Начались бесконечные расспросы. «Новочеркасского затворника», шесть лет безвыездно проведшего на Дону, интересовало буквально все.

— Что происходит в художественной жизни Петрограда? Кто из знакомых художников в городе? Функционирует ли общество куинджистов? — забросал он Авилова быстрыми вопросами.

Удовлетворив его любопытство, Авилов сам стал расспрашивать друга о новочеркасском житье-бытье.

— О том, как было под белыми, особо нечего распространяться, — невесело отвечал тот. — За время их пребывания на юге ни о каком искусстве говорить не приходится. Теперь иное дело.

За краткой фразой: «Теперь иное дело» — скрывалось многое.

Сразу же после освобождения Новочеркасска Греков вступил в Красную Армию. Его зачислили художником на краткосрочные курсы младших командиров «Спартак», разместившиеся в помещении гимназии Влашавского. Красная Армия испытывала нехватку в младшем командном составе, поэтому занятия велись чуть ли не круглосуточно. С основами науки побеждать курсантов знакомили бывшие царские офицеры, перешедшие на сторону Советской власти, а вечерами Греков вводил их в мир прекрасного.

Затем художник работал в красноармейских студиях других курсов: 53-х пулеметных, Пензенских пехотных. А когда в Новочеркасск перевели Курсы усовершенствования командного кавалерийского состава (КУККС), был зачислен штатным художником.

— Мои функции весьма обширны, — оживленно рассказывал он Авилову. — Оформляю клуб и территорию курсов. Пишу плакаты, транспаранты. Если работа спешная, то приходится писать ночью. Тут уж на помощь приходит жена… Подумываю кое-что написать о быте Красной Армии… Главная же моя цель — создать живописную историю гражданской войны на юге России, на Дону и в Поволжье…

Авилов сразу оцепил важность этой работы.

— Такие картины очень нужны. Идем-ка, я тебя представлю Ворошилову!

В обширном кабинете командующего Северо-Кавказским военным округом висело густое облако махорочного дыма. Совещание было в самом разгаре. Ворошилов к ним питал слабость. Впрочем, длительность заседаний диктовалась и важностью решаемых вопросов. Красная Армия испытывала острую нехватку продовольствия и обмундирования. Неудивительно, что, когда Греков заговорил о задуманной им живописной эпопее гражданской войны, его с раздражением прервал немолодой командир:

— У нас армия без штанов, а ты хочешь картины писать!..

Ворошилов резко осадил говорившего:

— Ты неверно рассуждаешь. Красной Армии нужны и штаны и искусство!

Потом повернулся к художнику, облегченно переведшему дух.

— Гражданская война— явление грандиозное. В совокупности эту тему не охватить и за целую человеческую жизнь. Не лучше ли заранее сузить свою задачу и ограничиться каким-либо периодом или даже изображением боевого пути одного крупного соединения, скажем, Первой Копной?

Расцепив молчание художника как колебание, продолжал напористо: