Немецким кинорежиссерам нравится навлекать подозрения зрителей на безобидные создания. Так, в "Кабинете восковых фигур" Пауля Лени90 мы видим веселого и работящего владельца лавки, но порой нам чудится в нем что-то зловещее. В "Генуине" зритель невольно задается вопросом, действительно ли маленький чудаковатый господин в белых гамашах и светлых перчатках, отделанных синелью (точно такие же перчатки носил доктор Калигари!) — такой славный и простодушный, каким его стремится представить Вине после того, как кончается кошмар.
В произведениях немецких романтиков часто бывает так, что персонажи, которые впоследствии оказываются наиболее симпатичными, поначалу кажутся нам странными злыми духами. В "Золотом горшке" Гофмана студент Ансельм пугается ужасных манер и пронизывающего взгляда архивариуса Линдхорста, повелителя добрых духов. А в гоф-мановском "Приключении в ночь под Новый год" маленький Шпикер, у которого дьявол украл зеркальное отражение, поначалу сам кажется злобным и подозрительным. (Гофман — кстати, так считал и Гейне — повсюду видел одних только призраков. Они приветствовали его из-под каждого берлинского парика. Он превращал людей в чудовищ, а чудовищ — в придворных советников прусского короля. Но за всеми этими причудливыми гримасами видна цепкая связь с земной реальностью.)
Этот наполовину реальный, переходный мир Э.Т.А. Гофмана продолжает жить в немецких фантастических фильмах. В свое время еще романтикам нравилось помещать свои гротескные творения в сложную общественную иерархию, подмешивая фантастическое и невероятное в регламентированную до мелочей жизнь благоустроенных слоев общества. Никогда нельзя знать наверняка, не ведет ли тот или иной всеми уважаемый гражданин, имеющий уважаемую профессию и помпезный официальный титул, столь любимую романтиками двойную жизнь. Не скрываются ли за масками добропорядочных чиновников — секретаря городского совета, архивариуса, титулярного библиотекаря или даже тайного советника — колдовские способности, которые могут проявиться в самый неожиданный момент? Так, в сказке "Щелкунчик и Мышиный Король" старший советник суда Дроссельмайер, которому Гофман придал многие автобиографические черты, превращается в безобразного филина, усаживается на настенные часы и расправляет свое уродливое оперение.
Возможно, теперь мы лучше поймем те эпизоды в немецких фильмах, юмор которых напоминает шутки юмористических газетенок, вызывая чувство неловкости за создателей фильма. Ланг в "Усталой Смерти", равно как и Мурнау в "Последнем человеке" ("Letzter Mann"), с удовольствием высмеивает пьяных до безобразия обывателей, вышедших на свежий воздух и с трудом держащихся на ногах. Лени91 и Йесснер92 в "Черной лестнице" ("Hintertreppe") и Лупу Пик в "Новогодней ночи" тоже показывают шатающихся пьянчуг (Штрогейм в "Алчности" ("Greed", 1924) гораздо беспощаднее разоблачает все убожество подобных людей в сцене свадебного банкета.)
Возможно, в этом проявляется конфликт двух душ, уживавшихся в сердце Фауста, и эта невольная двойственность разрывает весь немецкий народ?
Даже Гейне пришлось отдать дань теме мрачного спутника — двойника. Ленц и Гельдерлин были подвержены видениям шизоидного характера. Повсюду мы видим следы этой темы: в "Титане" титулярный советник Шоппе не решается взглянуть на свои руки и ноги, так как боится, что они могут принадлежать "Другому". В "Вечерней звезде"[15] Виктор до тех пор разглядывает свое трепещущее тело, пока ему не начинает казаться, что "рядом с ним стоит и жестикулирует другой человек". "Мое собственное "я", игралище жестоких и прихотливых случайностей, — восклицает Гофман в "Эликсирах сатаны", — распавшись на два чуждых друг другу образа, безудержно неслось по морю событий… Я никак не мог обрести себя вновь!.. Я тот, кем я кажусь, а кажусь я вовсе не тем, кто я на самом деле, и вот я для самого себя загадка со своим раздвоившимся "я"!"[16].
Эту зловещую раздвоенность мы видим и во многих немецких фильмах. Так, Калигари является одновременно ярмарочным зазывалой и директором психиатрической лечебницы. Вампир Носферату — владелец замка, а маклер, с которым он ведет переговоры о покупке дома, тоже прислужник сатаны. Даже Усталая Смерть из одноименного фильма — это путник, который хочет купить участок на кладбище. Для немца демонические черты личности нередко служат как бы противовесом ее мещанской стороны. Этим объясняется и большой успех двух экранизаций одного сюжета — фильмов "Другой" ("Der Andere") Макса Мака93 (1913) и Роберта Вине (1930), в которых прокурор по ночам превращается во взломщика, или фильма Мурнау "Голова Януса" ("Januskopf") по мотивам истории доктора Джекила и мистера Хайда. Также в одном из эпизодов "Гомункулуса" герой фильма — своеобразный "фюрер" — переодевшись рабочим, подстрекает толпу к восстанию против своей же диктатуры. Интерес к теме двойника чувствуется и в обоих фильмах Ланга о докторе Мабузе и в его же картине "М".
Иногда маска полностью спадает, и скрывавшееся за ней чудовище предстает во всем безобразии своей истинной сути. Граф Дракула из романа Брема Стокера, послуживший прототипом Носферату, был странной личностью, не лишенной определенного шарма. Мурнау же усиливает страшную сторону своего Носферату и делает его гораздо более отвратительным.
Лысый череп и мертвенное лицо-маска — эти атрибуты чудовища встречаются во многих немецких кинолентах. Уже в буржуазной, вполне реалистичной атмосфере фильма Пабста "Дневник падшей" ("Tagebuch einer Verlorenen") мы встречаем похожего персонажа. Директор дома исправительной школы — долговязый, прямой господин в черном сюртуке, появляющийся неожиданно, как чертик из коробки — своим внешним видом напоминает загадочного слугу из "Метрополиса", которого сыграл Фриц Расп94. И разве не странно, что даже в "Алчности" Штрогейма незнакомец, сообщающей Тине о ее крупном выигрыше (который принесет ей и ее мужу лишь горе и погибель), являет зрителю такое же зловеще-голое лицо, как бы олицетворяя собой "судьбу" в немецком понимании?
Лысым, как и Носферату, был и чудаковатый маленький господин в "Генуине", лысым был и зловещий гость, неожиданно появившийся в винном погребке в романе Жан Поля "Титан". Незнакомец, чей лысый череп кажется "скорее жутким, чем уродливым", предрекает титулярному библиотекарю Шоппе, которому вскружил голову дымящийся пунш, что тот сойдет с ума "в течение пятнадцати месяцев и одного дня". Точно таким же образом сомнамбула Чезаре в "Докторе Калигари" предсказывает радостно возбужденному молодому человеку смерть до утренней зари.
В "Титане" уже есть все те мистические элементы, которые столетие спустя освоит кинематограф. Человек с безобразной лысой головой и дряблым лицом, сотрясаемым конвульсиями, так что каждый раз он выглядит по-разному, оказывается владельцем… кабинета восковых фигур. И разве не создается впечатление, что мы смотрим фильм с экспрессионистскими световыми эффектами, когда мы читаем эти строки Жан Поля: "Когда они шли через маленькую темную прихожую, ведущую в подвал, Альбано увидел в зеркале свою голову в огненном ореоле".
Странная, старомодная одежда, в частности, у горожан в "Кабинете доктора Калигари" (Wachsfigurenkabinett, 1924) или в "Усталой Смерти", тоже восходит к миру романтизма. Худой таинственный господин, которому Петер Шлемиль легкомысленно продал свою тень, был облачен в серый, допотопный сюртук. Фрак злобного адвоката Коппелиуса из "Песочного Человека" Гофмана тоже серый, необычного старомодного покроя, да и во всем остальном этот персонаж как бы предвосхищает доктора Калигари. Во многих немецких фильмах мы видим гротескных персонажей в бидермейерском костюме, словно сошедших с картин Шпицвега95. "Носферату" и "Пражский студент" воссоздают эпоху Э.Т.А. Гофмана, тогда как в одежде горожан в "Калигари", "Усталой Смерти" и "М" (1931) слышится легкий отголосок бидермейерской эпохи, в которой так удачно уживались буржуазная солидность и нездешняя чудаковатость.
