— Я-то? Ха-ха! Я здесь каждую тварь, как облупленную, изучил! — похваляется Федька. — И меня тут каждый хищник издалека узнает… Да, чего там говорить! Сам увидишь.

Они подходят к слоновьей вольере. За бетонированным рвом, будто два оживших глиняных холма, степенно передвигается пара огромных слонов. К железной ограде тесно, в несколько рядов, жмутся ребята. Задние повисают на плечах у тех, кому посчастливилось протиснуться к ограде, привстают на носках, вытягивают шеи.

— Обратите внимание, ребята, на хобот слона, — говорит девушка-экскурсовод в синем халате. — Такого органа нет больше ни у одного другого животного. В сущности, это необычайно разросшийся в длину нос, который превратился в своеобразную руку. Хоботом может слон поднять толстенное бревно и ухватить с земли иголку. Может, не нагибаясь, брать корм с земли, пить из реки воду. Хоботом слон обламывает ветви деревьев, отгоняет назойливых насекомых от глаз, в жару окатывает себя водой, как из брандспойта, а при случае хоботом же отражает нападение врагов. Не правда ли, интересно, ребята?

— И ничего интересного! — недовольно ворчит Федька и старается оттиснуть Юрку, который так и прилип взглядом к слонам, словно муха к меду. — Пойдем к хищникам. Что ты слонов, что ль, сроду не видел?

— Живых не видел, — виновато признается Юрка. — Подождем одну минутку, а?

Из толпы через ров летит булка. Слон подхватывает ее хоботом и отправляет в рот. Нижняя челюсть его мерно задвигалась.

— Вот видите, и рук не требуется! — говорит девушка-экскурсовод. — А знаете, ребята, сколько продуктов съедает слон за один только день? — Она обводит толпу вопросительным взглядом. — Никто не знает? Сто пятьдесят килограммов, вот сколько! Это вес, примерно, пятерых таких вот мальчиков и девочек, как вы.

Федька скептически поджимает губы.

— Подумаешь, чудо! Схватил хлеб, и в рот его! Да я и сам так же делаю. Он — хоботом, я — рукой. А будь у меня такое же брюхо, и я не меньше его бы жрал. А, может, и еще побольше… Не на что тут глазеть. Пошли к хищным! — Федька ревниво отталкивает Юрку плечом. — Нечего, говорю, тут уши распускать. Пошли!

У клетки льва Федька уважительно затихает, но ненадолго.

— Вот тоже… царь зверей. А человечьего взгляда, между прочим, боится. Если только строго посмотреть ему в глаза, убежит. Вот сейчас, Юрка, наблюдай!

Федька взбирается на железный поручень, которым ограждена клетка, и прицеливается во льва свирепым взглядом. Ноздри у Федьки возбужденно подрагивают, подбородок выпятился вперед. Но лев не обращает на него ни малейшего внимания.

— Эй, ты, царь! Король звериный! — с нервозной дрожью в голосе кричит Федька. — Чего мурлышко отворачиваешь?

Лев чуть приоткрывает знойно-желтые глаза и зевает, обнажая внушительного вида клыки. Федька вздрагивает и на случай отступления свешивает вниз одну ногу.

— Посмотрел все-таки! — с затаенной гордостью сообщает он. — То-то, брат! Это тебе не козлят в пустыне ловить да не птенцов страусячьих!

В это время муха его что ли встревожила, лев звучно клацает зубами. Федька кульком сваливается с поручня и на четвереньках устремляется от клетки.

— Ты чего это? — недоумевает Юрка.

— Да, так… Ничего! Пошли дальше. А то, видел, как он дернулся с перепугу? Еще заикаться начнет со страха, отвечай тогда за этого царя!..

— Ти-гро-вый пи-тон! — нараспев читает Федька у клетки удава и заглядывает сквозь частую решетку, будто хочет проверить, не обманывает ли надпись.

Гигантский удав приподымает плоскую голову над бухтой колец своего узорчатого тела. Глаза-ледышки застывают на беспокойном посетителе.

— Тигровый! — многозначительно подымает палец Федька. — А, между прочим, на тигра нисколечко не похож. Разве только у того хвост и у этого. А больше ни в чем.

Снова всматривается сквозь решетку.

— Об этом уроде тоже наслышался. Гадость препорядочная! Обовьется вокруг обезьяны там или оленя, кто попадется, и давай сжиматься, душить.

(Федька выкатывает диковатые глаза, высовывает язык и подергивается всем телом, представляя жертву удава. Юрка опасливо отстукает в сторону).

— А потом заглатывает целиком, не жевамши. Тьфу! Человека тоже может придушить… Такого розеватого, вроде тебя.

— А тебя так уж и не может? — обиженно тянет Юрка.

— Меня? Ха-ха! Не на такого наскочил! На меня, братец, где сядешь, там и слезешь. Я ихние штучки давно знаю. Ты еще палочки выводил в тетрадке с косой линейкой, а я уж с ихним братом… Ты знаешь, как с ними надо? Вот он закольцевал тебя, жмет… — (Федька охватывает приятеля за шею и душит его, стиснув зубы от напряжения. Юрка вяло отбивается).

— Да ты не дергайся! — возмущается Федька. — Я же только показываю, учу тебя, оболтуса!.. Ну, вот, значит, он тебя душит, а ты старайся в глаза ему смотреть. Ну, а если не поможет, или он отворачивается, тогда кончик хвоста ему нащупывай и ущипни что есть мочи. Или ногой прищеми, как тебе удобней. Сразу, небось, отпустит: страшно они этого не любят, когда за хвост их щиплют.

— И вам часто доводилось избавляться таким образом, молодой человек? — заинтересовался старичок в соломенной шляпе. Он стоял, незамеченный, позади и с улыбкой слушал необычный инструктаж.

Федька насупился, так и не удостоив старика ответом.

— Пойдем, Юрка, к медведям! — недовольно буркает он и тянет Юрку за рукав.

— Не! — упирается Юрка. — Я, знаешь, вернусь к слонам. Пойду с той экскурсией. — Он потирает рукой покрасневшую от Федькиных поучений шею. — Мне, знаешь, хищники не очень… А дорогу я и один найду, не беспокойся.

— А мне-то чего за тебя беспокоиться! — обиженно вздергивает Федька подбородок. И уже издали сердито выкрикивает: — Рохля ты, рохля и есть!

Удав стреляет вслед ему черным раздвоенным язычком.

Служители зоопарка, судя по всему, не всегда угадывали, что Мишка любит и чего не любит.

Если б Рукавичкин мог говорить, он первым делом заявил бы, что не любит свою клетку: в ней тесно и одиноко. Куда лучше было бы жить просто в парке и ходить в гости к другим зверям. К мартышке Фишке Мишутка нипочем не стал бы наведываться, потому что эта задира царапается всеми четырьмя — и руками и ногами. Не любил Мишка также попугая Щелкунчика за крикливость. И вообще не выносил сильного шума, особенно свиста. Еще не любил Мишка горьких лекарств и доктора в белом халате.

А любил Рукавичкин медовые конфеты, сладкую кашу-размазню, сочную морковку, яблоки. Любил всех людей, кроме доктора. Любил солнышко, траву, деревья и вообще всяческую зелень.

Но больше всего любил Мишка ездить в автобусе на работу. Тут и насмотришься всего и гостинцев заработаешь. Автобус к зоопарку подавали особенный: окна изнутри зарешечены, а вместо сидений — добротные, прочные клетки. И пассажиры садились в него тоже необыкновенные. Кроме Рукавичкина, мартышки Фишки и попугая Щелкунчика, на лекцию к ребятам выезжали еще львенок Самум, барсучиха Соня, лисенок Рыжик, заяц Барабанщик, олененок Забодай и еще немало всякой звериной молодежи.

Обязанности у Мишки чрезвычайно сложные: все время, пока лектор Мария Егоровна рассказывает ребятам про медведей, Рукавичкин не имеет права удирать со стола да изредка еще должен выделывать всякие штучки, каким его обучали. Фокусы свои Мишка выполнял охотно, только случалось, невпопад. Потому что не так это просто — из монотонного журчанья человеческой речи выделить именно те слова, которые относятся к тебе.

— Перед вами, ребята, самый крупный и сильный зверь наших лесов, — говорит Мария Егоровна. — Нашему Мишутке еще и двух лет не исполнилось, а посмотрите, какой он уже вымахал!

Тут бы Рукавичкину подняться на задние лапы, только и всего. Он же сначала кувыркнется через голову, потанцует на всех четырех и лишь после этого тянется за медовой конфеткой. Да так усердно тянется, что становится длинным и тонким, словно резиновый. Даже круглый животик втягивается вовнутрь, точно мячик, из которого выдавили воздух.