В конце концов официантка вышла к ним, и он заказал чашку кофе.
— Кому бы преподать пару уроков? — посетовал Хансон. — Не люблю бездействие.
— А что, это идея, — улыбнулся Рэнтелл. — Остается только кого-нибудь завлечь. Ты уж прости, что со вчерашним концертом не свезло.
Хансон пожал плечами.
— Посмотрим, смогу ли я раздобыть новые пластинки. Кстати, Джулия вчера выглядела на все сто.
— Выходы в свет идут ей на пользу, — кивнул Рэнтелл. — Хотелось бы мне гулять с ней почаще.
— Даже несмотря на все это? — Хансон ткнул пальцем в небо. Вышки не среагировали.
— Да плевать на них! — в сердцах бросил Рэнтелл. Обсуждение личной жизни — своей или чужой, неважно — никогда не входило в число его любимых занятий. Но тему перевести не удалось — опередил его в этом сам Хансон, причем довольно-таки неожиданно:
— Думай как хочешь, но на последнем заседании Совета кое-что было сказано и о тебе, и о старушке Озмонд. Не всем ваша парочка приходится по душе. — Хансон примирительно улыбнулся в ответ на мгновенно помрачневший взгляд Рэнтелла из-за края чашки с кофе. — Без сомнения, они просто бесятся, как дети, но твое поведение все же… весьма своеобразно.
— Какое им до меня дело? — У Рэнтелла с трудом получалось сдерживаться.
— Никакого, само собой, — усмехнулся Хансон. — Но поскольку у них в руках власть, то я бы советовал тебе не отмахиваться от подобных указаний. — При этих словах Рэнтелл фыркнул, но Хансон невозмутимо продолжал: — Между прочим, через несколько дней ты можешь получить официальное уведомление.
— Что? — Рэнтелл вспыхнул было, но мигом взял себя в руки. — Ты это серьезно? — Когда Хансон кивнул, он зло засмеялся. — Какие идиоты! Не понимаю, какого рожна мы их терпим? Их глупость возмутительна!
— Осади коней, дружище, — воздел руку Хансон. — Лично я понимаю их точку зрения. Принимая во внимание большое волнение в смотровых вышках вчера, Совет, вероятно, считает, что мы не должны делать ничего такого, что могло бы антагонизировать их по отношению к нам. Кто знает — вдруг люди в Совете действуют согласно прямому указанию оттуда?
Рэнтелл смерил Хансона критическим взглядом.
— Ты что, веришь, будто Совет и вышки как-то связаны? Такую околесицу побереги для дошколят. — «Интересно, и кто же скормил Хансону эту дезу», подумалось ему. «Ох уж эти топорные методы администрации!» — А в целом спасибо, что предупредил. Уже вижу все эти страшно смущенные лица общественности, когда мы с Джулией завтра пойдем в кино.
Хансон покачал головой:
— Не получится. В свете вчерашних событий массовые мероприятия отменены.
— Да почему? Неужели там, наверху, не понимают, что народу сейчас всякая отдушина на пользу?! Все в городе по уголкам окопались, ни дать ни взять тараканы. Мы должны вывести людей на улицы. Объединить под каким-нибудь началом! — Рэнтелл задумался, созерцая вышку в другом конце улицы. За матовыми стеклами все так же сновали тени. — Нужен, допустим, праздник на открытом воздухе — нужен организатор, конечно же…
Хансон, отодвинув стул, поднялся:
— Чарльз, ты лезешь на рожон. Уверен, Совет не одобрит твою идею.
Он ушел, и Рэнтелл остался сидеть за столиком в гордом одиночестве. Где-то полчаса он провел, катая по столешнице опустевшую кофейную чашку и поглядывая на редких пешеходов. Никого более не тянуло посидеть в кафе, и это случайно подвернувшееся одиночество, нарушаемое лишь рядами смотровых вышек над сводами домов, даже радовало Рэнтелла. Если не считать миссис Озмонд, друзей у него не было. Его живой ум и открытое неприятие многих пошловатых проявлений современности отталкивали других. Люди сразу чувствовали его уверенность в себе, идеализм, отстраненность и незаметное, но все же наличествующее превосходство и держались подальше — для них он оставался чудаком-учителем, невесть с какой стати задирающим нос. В отеле он редко заводил разговоры с кем-либо, да и в целом постояльцы не искали межличностных контактов — за трапезой все предпочитали либо уткнуться в газету или книгу, либо перебрасываться отрывистыми и, по сути, никакого смысла не несущими репликами. Лишь странные пертурбации на смотровых вышках в эти дни могли стать поводом для более-менее продолжительной беседы. Беда была в том, что Рэнтелла тема вышек раздражала.
Он уже собирался уходить, как вдруг на улице появился коренастый мужчина. Рэнтелл узнал его сразу и намеревался было отвернуться, дабы не утруждать себя приветствием, но что-то в облике прохожего зацепило его взгляд. Мужчина с бульдожьей челюстью и лишним весом по-кабаньи переваливался с ноги на ногу. Клетчатый двубортный плащ не сходился на его широкой груди. Мужчину этого звали Виктор Бордман, он был хозяином здешнего кинотеатра под открытым небом, но всем было известно, что в прошлом он промышлял бутлегерством и покрытием борделей. Лично с ним Рэнтелл знаком не был, но порицание Совета явственно роднило его с Бордманом. По словам Хансона, люди из администрации уже хватали этого проныру за руку — и даже пресекли парочку выгодных афер, — но самодовольно-мизантропичная мина на лице экс-бутлегера во всеуслышанье заявляла о том, что у него все под контролем, никаких проблем.
Когда Бордман поймал взгляд Рэнтелла, его обширная харя озарилась шкодливой ухмылкой — явно на что-то намекающей, видимо, на предстоящую конфронтацию с Советом. Надо полагать, Бордман думал, что хиляк вроде Рэнтелла перед лицом администрации только и сможет, что лапки свесить. Раздраженный этой мыслью, Рэнтелл отвернулся, краем глаза проследив, как экс-бутлегер беспечным шагом удаляется вниз по улице.
На следующий день смотровые вышки уже ничем о себе не заявляли. Синяя мгла, из чьих недр они выходили, стала гораздо ярче, чем раньше, и сам воздух на улицах будто бы переливался отраженным от оконных панелей светом. Ни намека на движение — насаженный на частокол вышек небесный свод обрел спокойствие, сулившее долгое затишье. Однако Рэнтелл осознал, что нервничает даже больше, чем раньше. Уроки в школе еще не начались, но ему почему-то совсем не хотелось ни навещать миссис Озмонд, ни вообще покидать дом. Словно груз некоего невысказанного вслух обвинения лег на его плечи.
Бесконечная шеренга вышек недвусмысленно напоминала о том, что Совет скоро свяжется с ним — не случайно Хансон заострил на этом внимание. Не случайно, что Совет делал все, дабы укрепить свой авторитет, штамповал мелкие инструкции и дополнения, хотя, казалось бы, наступили каникулы. Рэнтелл с превеликим удовольствием оспорил бы полномочия управы публично, в том числе и те, что лично на него не распространялись — например, запрет на уличные собрания, — но одна только мысль о том, какую шумиху поднимет простой сбор единомышленников, срубала его энтузиазм на корню. Хоть никто из здешних жителей и не показывал управе зубы, солидный их процент, пусть даже втайне, возрадовался бы, узнав о ее роспуске. К сожалению, на роль ядра сопротивления Рэнтелл не особо и претендовал. И никто бы в любом случае не стал поддерживать его, прознай про то, что у него в этом деле есть пусть и ничтожный, но все-таки отчасти шкурный интерес. Неприкосновенность личной жизни городского отщепенца — слишком жалкий повод для вызова против Совета и вышек.
Как ни странно, единственным человеком, оставшимся в стороне от городских проблем, была миссис Озмонд. Когда Рэнтелл пришел к ней ближе к вечеру, она убиралась у себя дома и явно пребывала в хорошем настроении.
— Что с тобой, Чарльз? — участливо спросила она, когда он упал в кресло с кислой миной. — Что-то ты какой-то грустный.
— Просто утомился. А все эта дурацкая жара. — Когда она присела на подлокотник кресла, он сжал ее колено — будто утопающий, ухватившийся за соломинку. — Ну и управа, куда же без нее — в печенках уже сидит. Пора бы это все из головы выбросить…
Миссис Озмонд погладила его по волосам.
— Пора, чтобы о тебе хоть кто-то позаботился. В отеле тебе явно одиноко, там одни старики — так почему ты не снимешь дом здесь, на этой улице? Мне бы тогда было куда проще присматривать за тобой.
