Росситер ворчливо поднялся с кровати. Они вышли из каморки и спустились по лестнице. Заставленная упаковочными ящиками, она оставляла для прохода лишь узкий промежуток около перил. На нижних этажах положение было еще хуже: порубленные на одноместные кабинки относительно широкие коридоры, затхлый, мертвый воздух, картонные стены с развешенным сырым бельем, самодельные кладовки. В каждой из пяти комнат жили по двенадцать человек, и их голоса проникали через все перегородки.
На ступеньках выше второго этажа жильцы, в нарушение правил противопожарной безопасности, устроили что-то вроде гостиной: женщины разговаривали с мужчинами, выстроившимися в очередь в умывальную комнату, тут же крутились дети. Ближе к выходу Уорду и Росситеру пришлось буквально пробиваться через толпы сгрудившихся на лестничных клетках людей, задержавшихся у доски объявлений или поднимающихся снизу, с улицы.
Отдышавшись, Уорд указал на расположенный на другой стороне улицы фуд-бар. До него было всего тридцать ярдов, но заполнившая улицу толпа напоминала полноводную реку, текущую справа налево. Первый фильм на стадионе начинался в девять часов, и публика уже спешила занять места.
— Может, пойдем куда-нибудь еще? — спросил, поморщившись, Росситер. Перспектива фуд-бара его явно не устраивала. Там всегда было полно народу, ждать обслуживания приходилось не меньше получаса, да и еда не радовала разнообразием и вкусом.
Уорд пожал плечами.
— Есть одно заведение на углу, но туда еще надо добраться, и я сомневаюсь, что у нас получится. — Две сотни ярдов против течения, да еще в плотном, неуступчивом потоке.
— Может, ты и прав. — Росситер положил руку на плечо Уорду. — Знаешь, Джон, твоя проблема в том, что ты никуда не ходишь, нигде не бываешь. Ты от всего оторван и даже не представляешь, насколько все плохо.
Уорд кивнул — Росситер был прав. Утром, когда он отправлялся в библиотеку, поток нес его к сосредоточенным в центре офисам, вечером, когда он возвращался, тот же поток двигался в противоположном направлении. Желания как-то менять заведенный порядок не возникало. Воспитываясь с десяти лет в муниципальном общежитии, Уорд постепенно утратил связь с отцом и матерью, которые жили на восточной стороне города и не могли или не хотели пускаться в путешествие ради того, чтобы повидать сына. Уступив инициативу динамике города, он и сам не горел желанием возвращать ее ради всего лишь чашки лучшего кофе. К счастью, работа в библиотеке давала ему возможность контактировать с широким кругом молодых людей со схожими интересами. Рано или поздно он женится, найдет двойную каморку поближе к библиотеке и остепенится. Если у них будет достаточно детей — требуемый минимум: трое, — то, может быть, когда-нибудь они даже обзаведутся собственной комнатой.
Человеческий поток, в который ступили друзья, отнес их ярдов на десять или двадцать. Выбравшись из него на другой стороне, они пробились поближе к витринам и двинулись, плечом к плечу, назад, к фуд-бару.
— Какие цифры дают последние оценки численности населения? — спросил Уорд, обходя сигаретный киоск и ныряя в первую образовавшуюся брешь.
Росситер улыбнулся:
— Извини, Джон, я бы сказал, но ты ведь чего доброго запаникуешь. Да и не поверишь.
Росситер работал в департаменте страхования муниципалитета и имел официальный доступ к данным переписи. Последние десять лет эта информация не подлежала разглашению — отчасти потому, что ее считали неточной, но главным образом из-за опасения, что разглашение статистики отзовется массовым приступом клаустрофобии. Незначительные ее вспышки уже случались, и теперь официальная линия сводилась к тому, что население мира достигло плато, выровнявшись на двадцати миллиардах. В эти цифры никто ни на секунду не поверил. Уорд полагал, что установившийся в 1960-е темп ежегодного прироста в три процента сохраняется до сих пор.
Как долго это будет продолжаться, сказать было невозможно. Вопреки мрачным прогнозам неомальтузианцев, мировому сельскому хозяйству удавалось поддерживать рост населения, хотя интенсивная культивация почв привела к сосредоточению девяносто пяти процентов жителей планеты в огромных конурбациях. Разрастание городов было остановлено; по всему миру бывшие пригороды перепрофилировались под нужды сельского хозяйства, и людям приходилось ограничиваться уже существующими городскими гетто. Деревня как таковая больше не существовала. Каждый квадратный фут площадей использовался для выращивания той или иной культуры. Бывшие поля и луга стали, по сути, производственными участками, столь же механизированными и закрытыми для публики, как и промышленные цеха. Экономическое и идеологическое соперничество отступило перед важнейшей, первостепенной задачей — внутренней колонизацией города.
Добравшись до фуд-бара, они протолкались ко входу и присоединились к схватке у стойки, где сбилась плотная кучка клиентов.
— Беда с проблемой перенаселения, — сказал Уорд, — в том, что по-настоящему ее никто и не пробовал решить. Пятьдесят лет назад близорукий национализм и промышленная экспансия сделали ставку на рост населения, и даже сейчас скрытый стимул подталкивает нас к тому, чтобы завести большую семью и получить хоть частичку приватности. Одиночек наказывают просто потому, что их больше и они не вписываются в двойные и тройные кубиклы. Но настоящее зло — большая семья с компактной, малогабаритной логистикой.
Росситер кивнул и подвинулся поближе к стойке, готовясь прокричать заказ.
— Верно, верно. Нам всем не терпится жениться, чтобы только заполучить свои шесть квадратных метров.
Стоявшие перед ними две девушки обернулись и улыбнулись.
— Шесть квадратных метров, — повторила одна из них, темноволосая, с милым овальным личиком. — Хотелось бы мне познакомиться с парнем, который так говорит. Собираешься заняться недвижимостью, а, Генри?
Росситер усмехнулся и пожал ей руку.
— Привет, Джудит. Да, активно об этом думаю. Не желаешь ли присоединиться? Рискнем вместе?
Они уже продвинулись к стойке.
— Может быть. — Девушка наклонилась к нему. — Только все должно быть по закону.
Другая девушка, Хелен Уэринг, работавшая младшим библиотекарем, потянула Уорда за рукав.
— Слышал последние новости? Нас с Джудит выперли из комнаты. На данный момент мы буквально на улице.
— Что? — крикнул Росситер. Они забрали свой суп и кофе и теперь пробивались к дальнему углу бара. — Что случилось?
— Помнишь кладовку за нашей каморкой? Мы с Джудит использовали ее как своего рода кабинет, ходили туда читать. Там тихо и спокойно — надо только научиться не дышать. Ну вот, старушенция прознала, что мы там бываем, подняла шум, заявила, что мы нарушаем закон и все в таком духе. Короче, выставила. — Хелен помолчала. — Говорят, собирается сдавать кладовку как кубикл.
Росситер стукнул кулаком по столу.
— Сдавать кладовку? Чтобы там кто-то жил? Нет, ей же никто не даст лицензию.
Джудит покачала головой:
— Лицензия у нее уже есть. Ее брат работает в жилищном департаменте.
Уорд прыснул в чашку с супом.
— Но как она будет ее сдавать? Никто же не согласится жить в кладовке.
Джудит наградила его мрачным взглядом:
— Ты действительно так думаешь?
Уорд уронил ложку.
— Вообще-то нет. Наверно, ты права. Люди готовы жить где угодно. Господи, я даже не знаю, кого мне больше жалко — вас или того беднягу, который поселится в кладовке. Ладно. Что будете делать?
— Одна пара, в паре кварталов к западу, сдает половину своей каморки. Они там повесили простыню, и нам с Хелен придется спать по очереди на раскладушке. Я не шучу, ширина нашей комнаты — около двух футов. Я уже сказала Хелен, что нам надо поделить ее и сдать половинку за вдвое большую плату.
Все рассмеялись. Потом Уорд попрощался и отправился к себе домой.
И там столкнулся с похожей ситуацией.
Прислонившись к хлипкой двери и лениво катая во рту обслюнявленный окурок сигары, управляющий поджидал его с выражением угрюмой скуки на небритой физиономии.
