Стоя за статуей, я наблюдал, как Ланора реагирует на музыку. Звуки нарастали по мере того, как она приближалась к моему творению. Постепенно ритмы ускорились, настроение стало настойчиво-жалобным, сентиментальным. Музыковед с ходу определил бы эти звуки как транскрипцию балконного дуэта из «Ромео и Джульетты», но для Ланоры единственным их источником была статуя. Я сделал запись в то утро, понимая, что это был единственный способ спасти продажу. Путаница Неверса с «Тоской» и «Креольским любовным призывом» напомнила мне, что у меня в запасе есть вся классическая опера. За десять тысяч долларов я бы с удовольствием заезжал сюда раз в день и пел арии от Фигаро до Моисея и Аарона.
Внезапно музыка смолкла. Ланора выступила из фокуса статуи и замерла в двадцати футах от меня. За ней, в дверях, стояла Мими Шарко.
Ланора кротко улыбнулась.
— Да, теперь меня все, похоже, устраивает, — сказала она. Без сомнения, так мне давали понять, что пора уходить.
Я заколебался, внезапно задумавшись, сказать ли ей правду. Мои глаза изучали ее прекрасное в своем несовершенстве лицо. Но Мими встала между нами, скалясь, как какая-нибудь Красная Смерть.
Неужели Ланора Гален действительно верила, что скульптура поет для нее? В течение двух недель, пока пленка не размагнитится, об этом можно было не переживать. К тому времени мы с Неверсом обналичим чек и рванем в Париж.
Однако через два-три дня я понял, что хочу снова увидеть Ланору. Рассуждая здраво, я сказал себе, что статую нужно проверять, иначе Ланора может обнаружить обман. В течение следующей недели я дважды ездил в ее резиденцию под предлогом настройки скульптуры, но Мими Шарко отваживала меня; эта стерва ухитрилась перехватить даже прямой звонок. Когда я увидел-таки Ланору один раз, та гнала на большой скорости через Алые Пески в своем «роллс-ройсе», в тусклом блеске золота и нефрита.
От нечего делать я перебрал свою фонотеку, выбрал кое-что из Тосканини — фрагмент «Тристана и Изольды», тот самый, где Тристан оплакивает разлуку с возлюбленной, — и тщательно переписал музыку на пленку.
В тот вечер я поехал в Западную Лагуну, припарковал машину у пляжа на южном берегу. В лунном свете беседка в полумиле от меня выглядела как абстрактная киносъемочная площадка, одинокий огонек на верхней террасе освещал очертания моей статуи. Осторожно ступая по плавленому кремнезему, я медленно направился к нему, и в легком ветерке пронеслись обрывки песни статуи. В двухстах ярдах от дома я залег на теплой дюне, наблюдая, как один за другим гаснут огни Алых Песков, словно тающие драгоценные камни в каком-то фантастическом огромном ожерелье.
Там, наверху, статуя изливала свою музыку в синеву ночи, не оступаясь и не прерываясь. Ланора, должно быть, сидела совсем рядом с ней, и музыка обволакивала ее нематериальным потоком. Вскоре после того, как пробило два, все стихло, и я увидел ее у перил — белая горностаевая накидка на ее плечах легонько колыхалась на ветру, пока Ланора смотрела в яркое безумное око луны.
Через полчаса я взобрался на стену и пошел к винтовой пожарной лестнице. Лианы, обвивавшие перила, заглушали звук моих шагов по металлическим ступеням. Я незаметно добрался до верхней террасы. Далеко внизу, в своей каюте на северной стороне, спала Мими Шарко.
Выйдя на террасу, я двинулся между темными статуями, рождая в них тихий лепет. Я присел на корточки внутри «Нулевой Орбиты», отпер панель управления и заправил новую катушку, слегка увеличив громкость.
Уходя, я увидел в двадцати футах внизу западную террасу, где Ланора спала под звездами на огромной бархатной кровати, словно мертвая принцесса на пурпурном катафалке. Ее лицо сияло в свете звезд, распущенные волосы скрывали обнаженную грудь. Позади нее стояла на страже статуя, тихо напевая себе под нос, пульсируя в такт ее дыханию.
Трижды после полуночи я приходил к Ланоре домой, прихватив с собой еще одну катушку кассеты, еще одну любовную серенаду из моей фонотеки. В прошлый раз я смотрел, как она спит, пока над пустыней не забрезжил рассвет. Я сбежал вниз по лестнице и помчал по песку, прячась в холодных тенях всякий раз, когда по пляжной дороге проезжала машина.
Весь день я сидел у телефона в своей квартирке, надеясь, что она позвонит мне. Вечером я вышел к песчаным рифам, взобрался на один из шпилей и после ужина наблюдал за Ланорой на террасе. Она лежала на кушетке перед статуей, и до глубокой ночи та играла для нее бесконечный напев. Ее голос был теперь настолько силен, что машины замедляли ход в нескольких сотнях ярдов, и сконфуженные водители искали источник мелодий, прорезающих яркий вечерний воздух.
Наконец я подготовил последнюю запись, впервые — собственным голосом. Я вкратце описал на ней суть моего подлога и тихо спросил Ланору, не согласится ли она позировать для меня — чтобы я мог создать новую скульптуру взамен купленной ею подделки.
Я крепко сжимал ленту в руке, пока шел через озеро, глядя вверх на вытянутые контуры террасы. Когда я добрался до стены, человек в черном костюме высунул голову из-за выступа и посмотрел на меня. Это был шофер Ланоры.
Вздрогнув, я двинулся прочь по песку. В свете луны лицо шофера белело, точно кость.
На следующий вечер, как я и предполагал, наконец зазвонил телефон.
— Мистер Мильтон, статуя опять сломалась, — голос Мими Шарко звучал резко, напряженно. — Мисс Гален очень расстроена. Вы должны прийти и починить ее. Немедленно!
Я прождал час перед отъездом, прокручивая пленку, записанную накануне. На этот раз я буду присутствовать, когда Ланора услышит ее.
Мими Шарко ждала меня у стеклянных дверей. Я припарковался во дворе близ «роллс-ройса». Когда я подошел к ней, то заметил, как жутко звучит дом. Повсюду статуи что-то бормотали себе под нос, издавая щелчки и лязги, как встревоженные обитатели зоопарка, с трудом успокоившиеся после бури. Даже Мими Шарко выглядела усталой и напряженной.
На террасе меня остановили.
— Одну минуту, мистер Мильтон. Я посмотрю, готова ли мисс Гален принять вас. — Мими тихо подошла к шезлонгу, стоявшему у статуи в конце террасы. Ланора неловко растянулась на нем, ее волосы были растрепаны. Когда секретарша приблизилась, она раздраженно села.
— Он здесь? Чья это была машина? Разве он не пришел?
— Он готовит оборудование, — успокаивающе сказала Мими. — Мисс Ланора, позвольте-ка мне причесать вас…
— Да вот еще! Боже, чего он так медлит? — Она вскочила и подошла к статуе, молча глядя в темноту. Пока Мими Шарко подобострастно отступала в тень, Ланора опустилась на колени перед статуей и прижалась правой щекой к ее холодной поверхности.
Она безудержно зарыдала, ее плечи сотрясали глубокие спазмы.
— Подождите, мистер Мильтон! — зашипела Мими и крепко ухватила меня за локоть, когда я попытался сделать шаг навстречу безутешной женщине. — Она еще некоторое время не захочет видеть вас. Вы, конечно, тот еще самородок… наделили эту статую прекрасным голосом! Она говорит как раз то, что нужно…
Я вырвался и прянул в темноту.
— Ланора!
Она огляделась, волосы на ее лице слиплись от слез. Безвольно прислонилась к темной вертикали статуи. Я опустился на колени и взял ее за руки, желая помочь ей встать.
Но она отшатнулась от меня, как от огня.
— Почини ее! Поторопись, чего ты ждешь? Заставь статую снова петь!
Казалось, ей сейчас было совершенно не под силу вернуть контроль над собой. Я отступил назад, все еще сжимая в руке катушку магнитной ленты.
— Что с ней такое? — шепотом спросил я у Мими Шарко. — На самом деле звуки исходят не от статуи — она ведь это понимает?
Секретарша резко приосанилась.
— Как это понимать — не от статуи?
Я показал ей катушку:
— Это не настоящая звуковая скульптура. Музыка берется с магнитной ленты.
Из горла Мими вырвался короткий хриплый смешок.
