Джо дико оглядывается по комнате — стараясь не смотреть на подёргивающееся тело громилы на полу.

Вдоль стен — стеклянные шкафы со стеклянными банками с какими-то странными жидкостями. В некоторых — что-то похожее на органы. Рядом — ряды пробирок и пипеток, иглы и флаконы. Под ними — ящики.

Держа внутренности одной рукой, он поднимается на ноги и добирается до ящиков, открывает один за другим. В первом — немаркированные таблетки, потом набор сверкающих скальпелей. В другом — ещё таблетки. Третий — джекпот: толстые рулоны бинта с лейкопластырем и металлическими зажимами.

Морщась от боли и стараясь ничего не уронить, он обматывает живот бинтом — слой за слоем. Тот стягивается, образуя вторую кожу; он фиксирует её зажимами и лейкопластырем.

Жгучая боль никуда не делась — но внутренности больше не вываливаются. Берёт победы там, где они есть.

Затем берёт скальпель — намеренно встав так, чтобы окровавленный труп того, что питалось им, оставался за спиной. Осторожно касается рта.

Нащупывает проволоку, стягивающую губы. Каждый инстинкт кричит: рвани шире, вырвись из этого принудительного намордника — но он чувствует дыры в губах и знает: проволока разорвёт их, как твёрдый сыр на тёрке.

Прижимает скальпель к проволоке. Металл толстый — скальпель не лучший инструмент для этого, — но ничего другого нет. Осторожно водит им туда-сюда — стараясь не задеть губы или язык. Без зеркала это почти невозможно.

По щекам стекают слёзы — соль жжёт раны, когда вода касается губ. Первая проволока поддаётся — но рука скользит по рту, и он насчитывает ещё двенадцать.

Одну за другой он режет.

Он не знает, сколько это занимает — но когда добирается до последних, в груди разгорается жгучий жар.

Кто-то сделал с ним это.

Экраны всплывают в памяти: он сам — прикованный к телефону, отталкивающий друзей, затягиваемый в тёмную, мрачную квартиру, как в горизонт событий всего своего будущего. А потом — следующие три десятилетия, где бы он ни был: это не просто лихорадочный сон. Он прожил все те годы. Они до сих пор у него в голове: повторение день за днём.

Кто-то использовал его тело и жизнь как марионетку — а он лежал и позволял. Нет — он сам был в этом соучастником. Он дал этому случиться: потому что так было проще. Потому что так было удобно.

Теперь это так ясно. И он по-настоящему зол.

На мир — да. Но прежде всего на себя.

Когда он перерезает последнюю проволоку, жар в груди разливается по всему телу — руки дрожат от ярости, — и он широко раздирает рот и издаёт раскатистый, утробный крик.

Он не знает, что делать дальше, — но знает: нужно выбираться. При всей своей тревоге и неуверенности в себе он никогда не чувствовал такой заряженности целью, как сейчас.

Это ощущение второго шанса. Найти немного радости. Встретиться со старыми друзьями. Сделать что-нибудь — потому что вся та тревога, беспокойство и инерция, что прежде топили его, кажутся такими ничтожными теперь — по сравнению с десятилетиями тихой капитуляции. Он хочет увидеть маму. Он хочет жить.

Может, именно это и удерживает его вываливающиеся потроха и кровь внутри тела. Может, будучи поглощённым зверем, он вышел за пределы физического — в какое-то пространство сказочной логики, работающей на намерении и вере, а не на фактах. Он не знает. Что он знает — так это то, что это не имеет значения.

Перешагнув через тело на полу, он выходит из комнаты.

Третий этаж выглядит, как в первый раз: повторяющийся коридор с корпоративными плакатами и дверьми с большей частью закрытыми окошками. Джо идёт по нему — скальпель в руке, — пробует разные двери, находит их запертыми.

Третий этаж, как и коридор в подвале, будто уходит в бесконечность. В дальнем конце — стена, но сколько бы он ни шёл, она не приближается. Джо проходит мимо десяти дверей, потом двадцати, потом пятидесяти. Он перестаёт считать.

Сколько других поглощается в этих комнатах? Сколько уже сдалось чудовищу в подвале? Ограничено ли это персоналом Ponos — или щупальца тянутся дальше, за эти стены, в мир?

— Джозеф?

Он оборачивается. Из приоткрытой двери выглядывает голова с растрёпанными волосами и диким взглядом — Вёрджил. Джо готов поклясться, что мгновение назад эта дверь была заперта.

— Господи, мужик, — бормочет Вёрджил, качая головой. — Я никогда по-настоящему не верил, что вы сможете. Как вы?

Вопрос настолько нелепый, что Джо может только скривиться и обнажить зубы — окровавленные губы тянутся и жгут.

— Да, — говорит Вёрджил. — Конечно, да. Ну, думаю, вы хотите ответов. Давайте, тогда.

Лицо исчезает, и дверь начинает закрываться за ним.

Джо бросается к ней в панике — вдруг если она закроется, он снова не сможет её открыть. Ныряет вперёд — просовывает руку в щель как раз в тот момент, когда дверь захлопывается на ней.

Распахивает — и вываливается в лестничный пролёт. Выше него Вёрджил уже скачет вверх по ступеням.

Джо следует за ним.

Вверх, и вверх, и вверх.

Четвёртый этаж.

Пятый.

Шестой.

Сердце у Джо колотится, Вёрджил всегда на один лестничный пролёт выше. Хочется крикнуть — остановиться, — но он сосредоточен на дыхании. Ничего, что можно было бы назвать кардионагрузкой, он не делал уже годы, а несколько минут назад его тело лежало распластанным на столе, вскрытое. Тело по-прежнему вскрытое — едва держится вместе на бинтах и вере.

Он перестаёт считать этажи — сосредотачивается на ступеньках. Где-то на задворках сознания голос шепчет: У здания нет столько этажей  — но геометрия уже не та, что прежде.

Когда он наконец добирается до верха — задыхаясь и кашляя, — падает на пол. Прислоняется спиной к стене, дышит тяжело, сердце колотится, живот скручивается и кричит под бинтом.

Вёрджил возится с дверью — очередной набор нелепо сложных замков, — но схватившись за ручку, останавливается.

— У вас что-нибудь с собой?

Джо смотрит снизу вверх — потрясённый.

— Н-нет?

— Телефон, часы, записная книжка? Хоть что-нибудь.

Он качает головой.

— Нет. Послушайте—

Вёрджил поднимает руку.

— Никаких вопросов, пока мы не внутри. Снимите ботинки.

— Что?

— Ботинки — они облегчают ходьбу, делают её эффективнее. Снимите и бросьте в пролёт.

Джо наклоняется, стягивает ботинки.

— А ваши?

Вёрджил фыркает.

— Мои невероятно неудобны.

Поднявшись на ноги, Джо бросает ботинки в пролёт — те гулко стучат и пропадают из виду.

— Ладно, — говорит Вёрджил. — Вы готовы?

Джо смотрит на него с нескрываемым изумлением.

Готов ли я?

После всего случившегося этот вопрос звучит как шутка.

Вёрджил открывает дверь, хватает Джо за руку и втаскивает в тёмную комнату. Скользит следом и тянет дверь за собой так стремительно, будто боится, что что-нибудь вырвется наружу.

Пока глаза только начинают привыкать к темноте, Вёрджил щёлкает выключателем.

Единственная лампочка на шнуре под потолком освещает комнату скупым светом: справа — стол с компьютером, заваленный папками и бумагами; слева — ещё один стол, на нём только бумага. Всё покрыто теми же каракулями математических уравнений, что Джо видел столько раз.

Вдоль задней стены — экран телевизора и большая красная кнопка.

Вёрджил пересекает комнату и нажимает на неё. Экран вспыхивает — ярко-красный цифровой таймер начинает обратный отсчёт с 10:00:00.

— У нас десять минут, — говорит Вёрджил; таймер тикает за его спиной. — Если мы пробудем здесь дольше — оно нас найдёт. Хуже — найдёт эту комнату, и всё будет кончено. Если заговоришь об этой комнате за её пределами — оно услышит, и всё будет кончено. Эта комната — последний форпост. Может быть, во всём мире. Это мой Командный центр. Единственное место, которое никто и никогда не должен обнаружить.

Джо моргает — пытаясь понять, что делает эту комнату особенной.

— Но вы привели меня сюда?

— Да, Джозеф. Привёл. И мне жаль об этом — потому что теперь вы связаны. Теперь пути назад нет. — Вёрджил разводит руки, обозначая пространство. — Добро пожаловать на войну.