Скоро тебе не понадобится старая мама, да?

Он резко отдёргивает руки — будто обжёгся.

Что это за чёрт?

Он смотрит на недоделанное блюдо: сковородка на плите, нарезанные фрукты, мука.

Что-то было… что-то он…

Джо разворачивается, держа руки перед собой — будто они в крови. Квартира кажется серее — цвета приглушены. Бросает взгляд на окна — не зашло ли солнце за тучи. И тут видит это.

Дверь.

Справа от входной двери.

Этой двери он никогда раньше не видел.

Не увидишь, если не знаешь, что она там есть , — шепчет голос у него в голове. Голос, который он узнаёт, но не может поместить. Женщина — его мать? Нет, у него нет воспоминаний о ней. Она умерла, когда он был маленьким. Так что же происходит?

Шаг за осторожным шагом он приближается к новой двери — руки по-прежнему подняты. Компьютер пингует. Телефон гневно вибрирует. Он слышит нарастающую флейтовую музыку — но игнорирует и её тоже. Дверь перед ним — он её видит, и ничто не отвлечёт его от неё.

Больше голосов.

Пообещай мне, что не забудешь. Обещай мне!

Но что не забудешь? Что он забыл? От чего отказался?

Рука на ручке. Он поворачивает её — и дверь распахивается в совершенно новую комнату.

Тесная, старая, пыльная, тускло освещённая единственной лампочкой на шнуре, свисающей с потолка. Вдоль задней стены — стол во всю длину, уставленный старыми зернистыми кинескопными телевизорами, стоящими друг на друге. Пустое вращающееся кресло создаёт впечатление поста охраны — кто-то следит за камерами наблюдения в большом здании, каждый из экранов фиксирует разное место.

Но когда он подходит ближе, понимает: камеры снимают не здание. На одном — мальчик мчится на велосипеде по дороге на полной скорости — по дороге, которую Джо готов поклясться, что знает, — петляя среди детей, идущих в школу. На другом — мужчина средних лет, сгорбившийся над компьютером, лицо скрыто в свете экрана. Джо переводит взгляд с экрана на экран — напряжение в груди нарастает. Мужчина чистит зубы — просматривает телефон в руке. Мужчина поднимает глаза — и Джо задыхается.

Это он.

Они все — он.

Мальчиком, подростком, мужчиной. Вся его жизнь — перед ним на этой коллекции телевизоров, которая теперь больше напоминает монтажную режиссёра, чем пост охраны. Он смотрит на себя — завороженный, глаза скользят с экрана на экран.

Джо удивляет, сколько красоты он находит в каждом отдельном мгновении: чистая ликующая энергия детства — пинает мяч с друзьями; тепло подростковой влюблённости, электрическое волнение. Даже в моментах, от которых он морщится от стыда, он находит жизнь: Джо в конце двадцатых — поглощённый телефоном, клокочущий сгусток тревоги и одиночества — так жив. В нём ещё есть надежды и мечты — пусть кажущиеся недостижимыми.

Дыхание Джо перехватывает — он наклоняется вперёд, держась за один из телевизоров. Если бы только он мог видеть это тогда — из того места, где стоит сейчас. Если бы только он мог заставить себя понять — насколько пустым можно стать.

Боковым зрением — ещё одна версия себя подходит к дому.

Он разворачивается — начало двадцатых, первый раз возвращается домой из универа. Год был весёлым, но трудным, и при всех вечеринках и тусовках — странно изолирующим. Он всё время забывал проверяться дома. Жизнь была такой насыщенной — он постоянно забывал столько всего.

Он звонит в дверь дома, который Джо знает как свой, — но не может назвать, будто в памяти провал. Дверь открывается, и в проёме стоит женщина с самой тёплой и счастливой улыбкой, которую он когда-либо видел.

Мама.

О боже.

Молодой Джо улыбается в ответ — искренне удивлённый силой собственной радости. И она разрывается в слёзы: воссоединения, счастья, любви. Он понимает тогда, как она в нём нуждается. Ему никогда не приходило это в голову раньше: эта сильная женщина, прошедшая через родительство в одиночку, взявшая на себя каждое препятствие ради того, чтобы его вырастить. Ему и в голову не приходило, что она может нуждаться в нём. Что кто-то может. А он целый год отсутствовал и едва успевал написать смс раз в неделю.

Он бросается к ней, они входят в дом — и он говорит себе тогда (Джо знает это, потому что всё возвращается к нему потоком): он обещает себе, что никогда не забудет показывать ей, как любит её. Что никогда не забудет быть рядом.

Он отступает — другие экраны заполняют зрение, и он вынужден смотреть, как снова и снова нарушает это обещание.

Обещай мне, что не забудешь.

Всё возвращается — как жизнь, прожитая тысячу лет назад: Ponos, Вёрджил, Хильда, существо в подвале. Боже, Хильда. Её сын. Он обещал выбраться и забрать её. Ещё одно нарушенное обещание.

Тупая боль в животе обостряется, и он сгибается — руки прижимаются к животу. Влажное скользкое тепло разливается по ладоням — и когда он поднимает их, они алые. Боль сжимается: тянет, тащит, колет, жжёт.

Всё тело содрогается — мышцы сводит.

Комната темнеет — смещается, уступая место мгновенному видению чего-то иного.

Огромный, тяжело дышащий мужчина нависает над ним — глаза дикие, тело ходит ходуном, он что-то жадно засовывает в перемазанный рот.

Никогда не ходи на третий этаж.

Джо задыхается — он лежит плашмя на спине, на столе, и когда зрение проясняется, он смотрит вниз — к животу, к источнику теперь невыносимо жгучей боли.

Руки мужчины в хирургических перчатках, залитых кровью, поднимают кишки Джо из огромной раны в животе — как горсть мокрых красных змей — и тащат в рот. Он жуёт и жуёт — пожирает Джо с лихорадочной, исступлённой интенсивностью, челюсть и зубы рвут и тянут и хлюпают, как будто тот неиссякаем.

Джо пытается кричать — рот не открывается.

Резкая боль тянет края губ, зашитых наглухо — хирургическая нить пропущена сквозь кровавые дырочки в коже лица. Всё, что ему удаётся, — приглушённый стон.

Мужчина над ним не замечает. Не моргает. Нисколько не отвлекается от отчаянного пожирания.

О боже, он поедает Джо живым.

Нет — он поедает жизнь Джо.

Изнутри и снаружи всё, чем он является и чем мог бы когда-либо стать, — поглощается, чтобы питать этот маниакальный ритуал.

Только руки Джо не привязаны. И ноги тоже.

Никто не ждал, что он проснётся.

Все ожидали, что он будет там, где был: в бесконечном цикле работы, телевизора, сна и интернет-рилсов — пока его пожирают.

Он скашивает взгляд вправо — на окровавленный нож, которым, должно быть, вскрыли его.

Преодолевая крайность боли в животе и невыносимое желание вырвать, он изо всех сил бьёт коленом вверх. Удар приходится мужчине в лицо — тот шатается, отступает — кровавая кишка болтается с губ.

Глаза его выпучиваются — яростные.

Джо хватает нож — и колоссальным скручиванием сломанного тела вгоняет его прямо в горло мужчины.

Тот захлёбывается — хватается за рану — и падает на пол. Неприятный рывок кишок, наполовину ещё болтающихся у него во рту, бросает Джо вперёд.

Хватаясь за выпадающие внутренности обеими руками — как за скользкое, копошащееся дитя, — Джо лихорадочно оглядывается вокруг: губы зашиты, он пытается понять, что, мать его, делать дальше.

СЕМЬ

Зажимая вываливающиеся кишки, Джо прижимается спиной к стене и опускается на пол. Кровь течёт сквозь пальцы — на брюки, на ботинки, на вытертый линолеум. Почему он ещё жив? Что происходит?

В памяти — целая прожитая жизнь. Почти тридцать лет работы, распорядка и пустоты сталкиваются с реальностью настоящего момента: он всё ещё в двадцатых, всё ещё заперт в этом кошмаре здания.

И всё же, несмотря на чудовищную рану в животе, от которой горит невыносимо, он каким-то образом — невозможно — бодрствует и в сознании. Он должен был потерять сознание от потери такого количества крови — но нет.

Он жив. Он молод. Впереди ещё столько времени.

Но сначала нужно выжить. Выбраться.