Хильда смотрит на свою руку в его руке. Медленно взгляд её поднимается — встречается с взглядом Джо. Она делает глубокий вдох, собирается с духом и коротко, твёрдо кивает.

— Хорошо, — говорит Джо — и тянется открыть дверь.

Заперто.

— Карта, — шепчет Хильда.

Конечно. В суматохе с вестибюлем он почти забыл. Достав карту из кармана, он прикладывает её к считывателю — слышен отчётливый щелчок.

Внутри — ещё один лестничный пролёт, похожий на тот, что ведёт наверх, — только этот идёт только вниз. Ярко освещён, стены голые, такая же тишина. Вернее, в отличие от верхних этажей, где всегда слышится лёгкий стук механизмов в отдалении, этот лестничный пролёт тих, как вестибюль, из которого они только что вышли. Тише, если такое возможно.

Вместе они спускаются по ступеням — Хильда по-прежнему держится за руку Джо.

Лестница уходит на три пролёта, прежде чем перед ними появляется ещё одна дверь. Над ней — табличка:

УРОВЕНЬ ПОДВАЛА   ТОЛЬКО ДЛЯ АВТОРИЗОВАННОГО ПЕРСОНАЛА

Дверь не заперта. Хильда тихо стонет, когда Джо открывает её, — будто ощущает физическую боль, — и он оборачивается к ней. Она качает головой, сжимает его руку и жестом велит идти.

Они выходят из боковой двери в коридор, который тянется влево и вправо. На первый взгляд — точная копия коридоров на верхних этажах. Но два отличия впечатываются в сознание Джо. Во-первых, у дверей нет окошек — ни со жалюзи, ни без. Во-вторых, стены увешаны не корпоративными плакатами и безликими лозунгами, а семейными портретами.

Джо смотрит на один: чёрно-белый, официальный. Мужчина в тройке и шляпе стоит один с собакой — мрачной Немецкой догой, сидящей прямо у его ног. На заднем плане — просторная гостиная, уставленная рядами книжных шкафов, в углу едва видна часть концертного рояля. Внизу — подпись:

Арчибальд Гиббонс-Рэш с его собакой Пайбарком. Поместье Куттс, 1924 год.

Джо кажется, что мужчина смутно знаком, — но не может понять откуда. Качая головой, он переходит к следующему.

Тот же мужчина — только теперь с семьёй. Он стоит рядом с женой — тоже в нарядном платье — и позирует с тремя маленькими детьми: двумя девочками и мальчиком. Младший выглядит лет на пять, старший — на одиннадцать-двенадцать, на самом пороге взросления. Они тоже в одежде, которую нынче на детях не увидишь, и постановочная фотография говорит об обществе, давно канувшем в лету ради современных свобод и взглядов. Они улыбаются — но не слишком. Не настолько, чтобы это могло показаться неуместным. Богатые, белые, отчётливо аристократичные.

Внизу подпись:

Семья Гиббонс-Рэш. Поместье Баркинг, 1921 год.

Чем пристальнее он всматривается, тем сильнее сжимается горло. Он приближается, сосредоточившись на матери — жене Арчибальда. Это именно та женщина, которую он видел сегодня утром — влетевшую в здание в солнцезащитных очках и шляпе. Не родственница. Не потомок. Сходство абсолютное.

Только она была взрослой женщиной более ста лет назад, а это невозможно.

Или нет?

Весь остаток коридора увешан официальными портретами, датированными двадцатыми-тридцатыми годами: то одни дети, то все вместе, то только Арчибальд с собакой. Но пока дети явно растут, ни Арчибальд, ни его жена не стареют ни на день.

И когда он смотрит вперёд, пытаясь разглядеть, сколько ещё портретов впереди, замечает третье — и самое тревожащее — отличие.

Коридор не заканчивается.

Ему приходится моргнуть несколько раз, чтобы убедиться, что видит правильно — в этом образе есть нечто такое, отчего взгляд теряет фокус. Там, вдали, где должна быть торцовая стена, коридор просто продолжается — и продолжается, пока не сходится в точку настолько далёкую, что та кажется горизонтом.

Когда взгляду наконец удаётся сфокусироваться, Джо видит людей.

Двух людей, если точнее — настолько далеко, что те едва различимы как силуэты.

— Пойдём, — говорит он Хильде, которая немного отстаёт. — Может, они скажут нам что-нибудь о том, что здесь происходит.

Но пока Джо стремительно движется к ним, оба разворачиваются и уходят в противоположную сторону.

— Эй! — кричит он.

Эй!

Эхо едва не сбивает его с ног — будто стены сами в ответ прокричали. Он останавливается — и люди впереди тоже останавливаются.

— Прошу прощения! — пробует он снова.

Прошу прощения!

Он выпрямляется, озадаченный — на этот раз ему точно показалось, что эхо донеслось сзади.

Он оборачивается — коридор уходит вечностью в другую сторону, и вдали, едва различимые, стоят ещё двое. Джо щурится — и понимает: они тоже смотрят назад.

Сердце сжимается.

Это не ещё двое людей.

Это они.

Он снова смотрит вперёд и поднимает обе руки. Фигура слева делает то же самое.

Коридор не бесконечно длинный — он зеркальный, и они застряли внутри.

О чёрт.

Он резко оборачивается — инстинктивно ищет дверь назад, в лестничный пролёт, — но одинаковые двери стоят через каждые несколько футов, и он не знает, как далеко они ушли.

— Ладно, — говорит он, выпрямляясь, дышит. — Ладно. Мы разберёмся. Всё будет хорошо. Мы справимся.

Закрывает глаза — пытается ухватить мысли в тишине. Тянется постучать по дереву двери — считает: пять, десять, двенадцать…

— Джо, — шепчет Хильда, и он сбивается.

Чёрт. Придётся начинать заново.

— Мне нужна минута тишины. Только на секунду.

Только тишина уже не совсем тишина.

Где-то вдалеке — музыка. Высокая и плавная, будто из флейты Пана или окарины. Тихая — но отчётливо различимая, и чем дольше он на ней сосредотачивается, тем яснее она становится.

— Ты слышишь это? — спрашивает он, забыв про отстукивание.

Даже если Хильда что-то отвечает, он не слышит — потому что думает только о том, какая это прекрасная музыка. Лёгкая и воздушная, но под её ритмами — тяжесть, значимость, говорящая о чём-то глубоком в душе Джо.

Если бы только лечь и—

Резкая боль возвращает его в настоящее. Хильда стоит над ним. Он на полу, спиной к стене — как он здесь оказался? — а рука Хильды поднята, и щека у него горит.

— Вы только что меня ударили?

Она фыркает, качая головой.

— Не слушайте музыку.

Он встаёт.

— Что это было за чёрт?

— Сосредоточьтесь на другом — на том, куда нам нужно попасть. Не слушайте её.

Дрожь пробегает по всему телу. Пистолет лежит на полу рядом. Он уронил его. Подбирая оружие и смотря на него, а потом на далёкую фигуру себя в конце коридора, он начинает по-настоящему думать — спуститься сюда было очень, очень плохой идеей.

— Думаю, — говорит Хильда, — нам нужно начать открывать двери.

Он кивает, сглатывая — уже не уверен, что хочет знать, что за ними. Встаёт, прячет пистолет за пояс.

Они идут вперёд, и Джо старается не сосредотачиваться на образах себя — спереди и сзади — тоже идущих вперёд, так же как старается не прислушиваться к флейтовой музыке — теперь снова далёкой, — которая пузырится на заднем фоне.

Он берётся за ручку одной из левых дверей.

За ней — небольшая кладовка с шваброй и ведром, парой старых мётел и полкой с банками краски и моющих средств. Ничего необычного Джо не замечает.

— Не эта, думаю, — говорит он — хотя очень хотел бы просто забраться туда и не возвращаться.

Они переходят к следующей двери.

Та открывается в ещё один коридор — перпендикулярно уходящий от бесконечного пространства. Этот, однако, конечный. Больше похожий на коридоры верхних этажей — с окошками в дверях и, слава богу, стеной в конце.

Намеренно оставив дверь в первый коридор открытой, они осторожно входят в этот.

Сквозь окошко первой двери Джо видит ровно ту же женщину, что видел на четвёртом этаже сегодня — в той же позе и с той же сосредоточенностью: каштановые волосы в хвосте, очки, быстрые удары по клавиатуре. Он пробует дверь — заперто, как и та, наверху. Стучит, зовёт — ничего.

— Я видел её наверху, — говорит он Хильде, рад, что кто-то переживает это вместе с ним. — Ей здесь не место.