Зная, насколько тяжело переживал я расставание, Авинат навещала меня почти каждый день и проводила вместе со мной по нескольку часов. Когда она впервые почувствовала, что носит под сердцем ребенка, она не испугалась, а лишь удивилась. Ибо никогда раньше ни одна женщина в Изурионе не вынашивала и не рожала. Я попытался объяснить, что же на самом деле с ней происходит. Спокойно выслушав меня, она сказала, что знает об этом сама. На мой вопрос, откуда она могла это узнать, Авинат ответить затруднилась, хотя честно пыталась вспомнить.
Беременность изменила ее жизнь. Она снова вернулась ко мне, ибо знала наверняка, что тот второй не мог быть отцом ее ребенка. В новом для себя качестве она находила новые, неизведанные ею раньше радости. Она шила одежду для будущего ребенка, напевая птичьи песенки. Она была уверена, что родиться мальчик. Так и случилось.
В один из весенних дней на свет появился младенец. И когда я впервые взял тебя на руки, ты, так-же как и любой новорожденный из народа Хастры, был покрыт мягким панцирем — основой будущей брони. Однако, к тому времени, когда тебе исполнился год панцирь исчез совершенно, и ты стал похож на обыкновенного ребенка любого другого людского племени.
Ты рос резвым и смышленым мальчиком. Все в городе любили тебя, ибо ты в их глазах был олицетворением чуда, никогда не происходившего на их памяти. Но, когда тебе сравнялось три года, произошло событие, положившее конец этому миру. Ты и твоя мать были первыми, кто обнаружил умирающего Левиафана и сообщил об этом остальным.
Я предполагаю, что причиной гибели Левиафана послужило извержение вулкана на морском дне. Ибо незадолго до появления чудовища на острове ощущались подземные толчки. Несколько дней морское течение медленно влекло двухсотметровое тело зверя по направлению к острову. И через несколько часов после того, как вы его обнаружили, волны прибили умирающего Левиафана к южной оконечности острова.
Когда пришла ночь, непередаваемый звук вырвался из пасти зверя. Он не был похож на рев, скорее это был жуткий стон, наполненный ужасом смерти. И тогда тоска охватила всех, кто его слышал. Из этой тоски родился холод в душе, а внутри сердца завелся червь смертельной болезни.
До самого утра не прекращались эти стоны. Лишь с восходом солнца чудовище умолкло, и Диадавы, всю ночь не смыкавшие глаз, полетели посмотреть на Левиафана. Большая часть его тела находилась на суше, лишь хвост чудовища, наполовину скрытый под водой, качали несущиеся к берегу волны. Голова его вздымалась выше пальм, растущих на берегу.
В молчании Драконы кружили над мертвым зверем. Внезапно раздался оглушительный треск, и брюхо чудовища лопнуло. В потоке зеленоватой жижи на берег выплеснулись тысячи маленьких мертвых левиафанчиков, размером с человеческую руку. Невыносимый смрад наполнил воздух.
Конечно я не могу с уверенностью утверждать, что же на самом деле явилось причиной болезни, постепенно убившей всех Диадавов до одного человека. Возможно, она гнездилась в разлагающемся теле Левиафана. Но мне представляется странным, что зараза не коснулась ни меня ни тебя. Мне кажется, что продолжавшиеся всю ночь стоны чудовища, сотрясавшие воздух над островом, оказались для Диадавов не менее губительными, чем сама болезнь, гнездившаяся в смрадных внутренностях зверя. Сердца Драконов сковал холод смерти. И в отличие от меня, чужеродца и тебя, ребенка и наполовину чужеродца, они не смогли пережить того потустороннего ужаса, который вошел в их души вместе со стонами Левиафана.
Всю свою почти бесконечную жизнь они провели, ожидая голоса, который призовет их на Последнюю Битву. Но голос чудовища, прозвучавший над островом, оказался вестником их смерти. Вероятно в их телах существовал некий скрытый механизм, откликнувшийся на этот зов. Они приняли грядущее бестрепетно и не пытались бороться с неизбежным.
Вначале болезнь проявилась в постепенно нарастающей апатии. Сами Драконы словно бы ничего не замечали, продолжая заниматься своими повседневными делами, однако их жизненная сила постепенно угасала. По утрам они стали позже просыпаться. Занятия и развлечения потеряли для них прежний интерес. Они меньше общались между собой и почти перестали улыбаться. Когда я попробовал заговорить об этом с Авинат, она не понимала о чем я толкую. Ей казалось, что все идет так же, как и обычно.
Тогда впервые мысль о том, что Диадавы умирают, сами того не ведая, посетила меня. Тайно, из обломков моего разбившегося корабля, я сделал небольшую лодку. Я поместил в нее боченок с пресной водой. Я закоптил мясо и рыбу в количестве достаточном, чтобы три человека могли питаться этим в течении трех месяцев. Возможно, рассуждал я, очутившись за пределами острова, Авинат сможет справиться с болезнью. Конечно, это была призрачная надежда. Но сидеть сложа руки и наблюдать, как она умирает, было выше моих сил. Кроме того, я опасался, что отравленный болезнью воздух острова в конце концов погубит и тебя.
К тому времени, когда все приготовления были завершены, Диадавы уже почти не покидали своих домов. Их тела потеряли силу, они больше не могли превращаться в драконов. Авинат часами посиживала в спальне, разглядывая в зеркало свое побледневшее, постаревшее лицо. Она проводила кончиками пальцев по морщинам на лбу и слабо улыбалась как безумная. Она перестала обращать на тебя внимание. Я кормил вас по-очереди с ложечки, ибо она стала беспомощной как ребенок.
Мы отправились в путь ранним утром. Город был безлюден и тих. И никто кроме птиц не видел, как поднялась в небо моя лодка. Твоя мать держала в руках Рагантранор, а я, черпая через нее силу камня, управлял судном. Я привязал тебя веревкой к скамье, что бы ты не вырвался и не улетел. Ибо ты не утратил ни своей обычной резвости, ни возможности превращаться в дракона. Но на протяжении всего путешествия ты не сделал ни одной такой попытки. Ветер был попутным почти во все дни нашего странствования, и лодка быстро летела на север.
— Ты можешь спросить меня, почему из всех стран я выбрал именно Македонию? — продолжал свой рассказ старик. — Действительно, на первый взгляд это может показаться странным. Но для такого решения были особые причины.
Как я уже говорил, в тот тяжелый для меня период пребывания на острове, когда твоя мать ушла к другому, я большую часть времени предавался чтению книг, найденных на корабле. В книге пророчеств я прочитал рассказ о человеке, который завоюет весь мир. Он должен был в скором времени воцариться в Македонии.
Проведя довольно долгое время среди Диадавов, я очень серьезно отнесся к той миссии ради которой они совершенствовали свое искусство войны. Я подумал: «Возможно этот великий завоеватель и есть тот враг с которым придется сразиться Драконам в Последней Битве.»
Когда они стали умирать, я в отчаянии решил, что все это было лишь легендой, искренним самообманом прекрасного но бесполезного племени. Однако скоро отчаяние уступило место необходимости действовать, что бы спасти тебя и твою мать, и я стал думать иначе. «Может быть», рассуждал я, «Вся их цель состояла лишь в одном, что бы дожить до того времени когда родиться Великий Завоеватель, и одно единственное их семя проросшее на чужой земле, выполнит ту миссию, ради которой Диадавы веками совершенствовали свое смертельное искусство. Их наследие может воплотиться в моем сыне, и он исполнит великое предназначение Диадавов.»
Конечно, стоило мне лишь подумать об этом, и мой родительский эгоизм тут же превратил гипотезу в символ веры. Таким образом, после долгого путешествия, ты оказался в Македонии и вырос в захолустном городке, который был выбран случайно. Дело в том что ветер, который был попутным все время нашего путешествия, в небе над Македонией вдруг прекратился, наступил полный штиль, и я подумал: «Должно быть, это знак свыше. Должно быть, место это предназначено для того, чтобы заменить тебе родину.» Таким образом вместо того, чтобы стать одним из народа Хастры ты стал Македонянином. Ведь, несмотря на то, что у тебя нет панциря, ты все равно наполовину Хастра.
