— А вы думаете, что нашивка «Альфы» поможет вам найти путь в местных горах?

Он сжал зубы.

Хорошо сжал. Так, что на скулах тени заходили.

— Спешу расстроить, — я качнул головой. — Нет. Не поможет. А я — да. Так что выбора у вас нет.

Мальцев был из тех, кто привык мерить людей по делу, а не по словам. И это, вообще говоря, было правильно. Но именно потому мои слова и бесили его так сильно — для него за ними пока ещё не стояло ничего, кроме того, что он сам успел заметить в КП и во дворе. А заметил он ровно то, что не хотел замечать: я не ломался там, где, по его мнению, должен был уже начать оправдываться.

— Давай я скажу проще, — проговорил он. — В горах мне плевать, чей ты там брат, кого ты знаешь и сколько раз брал своего Стоуна. Если ты начнёшь тормозить — тебя скинут. Если из-за тебя кто-то подставится — тебя закопают раньше, чем ты успеешь извиниться.

— Вы уже говорили это, товарищ старший лейтенант.

— А ты, видать, плохо слушаешь.

— Нет. Это вы повторяетесь.

Он смотрел на меня несколько секунд, будто решал, что именно раздражает его сильнее — сами мои слова или то, как спокойно я их говорю.

На самом деле я был не спокоен.

Я это хорошо понимал.

Сердце все еще билось слишком быстро после омана. Под швами в боку ныло всё сильнее. Мир вокруг стал резче, чем надо. Я слышал, как на посту у склада кто-то кашлянул. Как скрипнула доска у входа в землянку. Как Мальцев слегка ведёт носом, втягивая холодный воздух. Всё это лезло в уши без спроса, и если бы не опыт, который научил меня держать лицо, снаружи уже давно что-нибудь выдало бы это ненормальное состояние.

Но держался я крепко.

И, пожалуй, именно это злило Мальцева сильнее всего.

Он ожидал увидеть усталого, злого, раненого заставского прапора, которого можно быстро прижать к стене, ткнуть носом в его место и уйти спать с ощущением наведённого порядка. А вместо этого получил разговор на равных.

— Хорошо, — сказал он вдруг. — Тогда выражусь ещё проще. Я тебе не верю.

— Это ваше право.

— Нет, это моя обязанность. Я не верю, что ты дойдёшь. Не верю, что ты не начнёшь чудить из-за брата. Не верю, что ты сможешь подчиняться, когда запахнет жареным. И знаешь, что хуже всего?

Я не ответил. Просто не отводил взгляда от его глаз.

— Что ты сам, похоже, тоже этого не знаешь, — закончил старлей.

Я улыбнулся.

Не широко. Одним углом рта. Скорее не от веселья, а от того, как вдруг всё стало понятным.

— Так вот в чём дело, — сказал я, хмыкнув.

Он нахмурился.

— Что?

— Вы не меня боитесь, товарищ старший лейтенант. Вы боитесь, что окажетесь в ситуации, где я буду прав, а вы — нет.

Мальцев едва заметно побледнел.

— Ты берега не путай, прапор.

— Вы ищете слабое звено не потому, что печетесь об успешном выполнении боевой задачи. А потому что вам так проще заранее объяснить себе любой ее срыв, — невозмутимо продолжал я, — виноват будет не план, не обстановка, не хитрость противника. Виноват будет раненый прапорщик, которого вам навязали.

Он шагнул вплотную.

Я даже не шелохнулся.

Теперь между нами было столько расстояния, что хватило бы разве что на короткий замах.

— Ещё слово, — сказал Мальцев тихо, — и я тебя, прапор…

— Что? — спросил я так же тихо. — Ударите? Давайте.

Он тяжело задышал носом. И тут я понял: ещё немного — и вправду ударит.

И ударит он не потому, что такой уж он человек. И не потому, что дурак.

Просто его довели. А точнее — он сам позволил себя довести, потому что с самого начала пришёл сюда не помочь мне, а победить. Мысленно, по-мужски, как угодно. А я не поддался.

— Если из-за тебя погибнет кто-то из моих людей, — проговорил он, почти не разжимая зубов, — я тебе этого не прощу.

— А если из-за вас погибнет мой брат, — сказал я, — вы ответите за это.

Мальцев на миг округлил глаза, услышав эти мои слова. Лицо его вытянулось в каком-то странном удивлении. Он отступил на полшага. Правда, почти сразу снова сделался злым, как дикий пес.

— Ах ты…

Из темноты за его спиной раздался голос:

— Мальцев.

Это был Веденин.

Он позвал старшего лейтенанта негромко, но так, что стало ясно: повторять ему не придётся.

Мальцев не сразу отступил. Несколько секунд ещё стоял, глядя мне в глаза. Потом сделал шаг назад. Отступил ровно столько, чтобы не казалось, будто его отдёрнули, как мальчишку.

Веденин подошёл ближе. В темноте он будто вырос из самой ночи — сухой, прямой, с руками в карманах куртки.

Видимо, он наконец ушел с КП, где они с Искандаровым о чем-то спорили до глубокой ночи, и вернулся к землянке.

Веденин посмотрел сначала на Мальцева, потом на меня. Без удивления. Видимо, с самого начала понял, как может развиваться наше со старлеем знакомство.

— Закончили? — спросил он.

— Так точно, товарищ майор, — ответил Мальцев.

Я промолчал.

Веденин чуть повернул голову ко мне.

— А вы, товарищ прапорщик?

— Закончил, товарищ майор, — я почти беззаботно пожал плечами.

Он кивнул. Потом перевёл взгляд обратно на Мальцева.

— Всем немедленно спать.

Старший лейтенант ещё секунду постоял, будто хотел что-то сказать майору, но передумал. Только посмотрел на меня в последний раз.

— В горах посмотрим, чего ты стоишь, — бросил он.

— Смотрите за собой, — ответил я.

Он зло хмыкнул, но больше ничего не сказал. Просто ушёл в землянку, не оборачиваясь.

Веденин задержался.

Несколько секунд мы молчали. Он стоял вполоборота, и на его лице трудно было прочитать что-либо определённое. Только усталость. И внимание. Очень цепкое внимание.

— Вы оба ведёте себя как два дурака, — сказал он наконец.

— Ваш подчиненный думает не о том, о чем нужно.

— Нет. Вы хороши оба, — покачал он головой.

Я не стал спорить. В этом не было смысла. Тогда я просто пожал плечами.

Веденин чуть наклонил голову.

— Но у вас хотя бы есть причина упираться. А у него пока только характер. Но это ничего. Это легче лечится.

И, не дожидаясь моего ответа, которого я, по большому счету, и не собирался давать, ушёл.

Я остался один.

Ночь стала как будто тише. Или просто, когда не осталось чужих голосов, я начал слышать её по-другому.

Я сел на тот же ящик. Посмотрел на небо.

Полная луна висела над заставой белой, холодной монетой.

Где-то в медпункте лежал Шер. Где-то в горах ждал своей цены Стоун. А ещё дальше, у Махди или уже не у Махди, сидел Саша.

И именно в этот момент я вдруг очень ясно понял: этот разговор с Мальцевым был только началом.

Настоящий наш конфликт начнётся не здесь.

Не у офицерской землянки. Не в темноте. Не на словах.

Он начнётся там, в горах, когда всем станет ясно, чего, на самом деле, каждый из нас стоит.

Шера держали в пустой перевязочной и даже не охраняли. Не надо было.

Он просто лежал в маленькой землянке медпункта, где днём пахло йодом, старой марлей и кислым потом, а ночью — ещё и ламповым керосином.

На железной койке под серым одеялом лежал тот большой, который походил теперь на тень от самого себя прежнего.

Утром следующего дня, когда я вошел в медпункт, там уже были Веденин, Мальцев и Искандаров. Фельдшера Чумы, напротив, нигде не было видно.

Допрос начался раньше, но дело у офицеров не шло, потому меня и вызвали.

Майор Веденин стоял у крохотного окна, заложив руки за спину. Мальцев — ближе к койке, прислонившись плечом к шкафчику с пузырьками и бинтами. Искандаров сидел на табурете, слегка подавшись вперёд, как будто всё ещё надеялся не просто услышать ответ, а уловить его раньше, чем тот услышат остальные. Все трое были усталые. И все трое это тщательно скрывали.

Шер лежал на спине. Глаза закрыты. Лицо серое, осунувшееся. Борода мокрая местами — то ли вода, то ли пот. Под одеялом на боку бугрилась свежая перевязка. Дышал он тяжело, но ровно. Человек в таком состоянии либо должен был уже бредить, либо совсем отключиться. Этот же, как я успел понять, держался не на здоровье, а скорее на одной только голой воле.