Словно с него содрали всё мягкое, всё лишнее. Оставили только волю, расчёт и цель.

И это пугало сильнее, чем если бы он просто валился с ног от боли и усталости.

Крупный душман вдруг открыл глаза. Потом посмотрел прямо на Селихова.

И тихо, почти шёпотом, проговорил на русском языке:

— Уже выпил…

Селихов ничего не ответил.

А Фокс, глядя то на одного, то на другого, вдруг понял: этот полумёртвый дух знает, что именно сделал товарищ прапорщик.

И от этого Фоксу сделалось только тревожнее.

До заставы мы дотянули уже глубокой ночью.

Именно что дотянули. Тропа под конец стала какой-то бесконечной. Камни, осыпи, серые лбы скал, редкие кусты, ветер, от которого не холодно и не легче, а только суше во рту.

Фокс с ребятами подхватили Шера сразу, как только поняли, в каком он состоянии. Латиф вился рядом, помогал, путался под ногами, бормотал что-то своему раненому великану, будто одними словами мог удержать его от смерти. Громила шёл молча и поглядывал на меня так часто, что я уже перестал это замечать.

А оман, между тем, работал.

Но работал как-то не так, как было в прошлый раз. Не как грубый удар в голову. Не как припадок. Наоборот — слишком хорошо. Слишком чисто. Мир сделался отчётливее. Ночь — прозрачнее. Каждый звук ложился на место. Угадывался с одного только намека.

Я слышал, как у Фокса ремень подсумка поскрипывает на левом плече. Как Пихта дышит чуть чаще обычного, стараясь не показать усталость. Как тяжело, с хрипом дышит раненый Шер. Даже своё собственное сердце я слышал слишком ясно — быстрое, сухое, будто молотком по наковальне.

Изменились и мои движения. Стали резче, четче, быстрее. Но окружающим этого почти не было видно.

Я себя держал.

Держал крепко. И, может, именно поэтому некоторым из группы стало не по себе в моем присутствии.

Они видели, что я должен бы валиться, выбившись из сил, а я иду. Видели кровь на боку, а я будто не замечаю раны. Видели лицо без повязки, шрам, засохшую на щеке грязь вперемешку с кровью. И при этом слышали, что говорю я четко и спокойно. Не захлёбываюсь дыханием, не шиплю от боли, не путаюсь в мыслях от усталости. Это их явно настораживало.

Когда мы вышли к заставе, нас заметили сразу.

У КПП дёрнулась тень часового. Кто-то рявкнул вопрос. Потом увидели своих, опознали, и уже через минуту вся застава словно проснулась. Замелькали фонари. Забегали солдаты. Дежурный по заставе сержант, ещё толком ничего не понимая, уже кричал кому-то про фельдшера. Кто-то кинулся оттягивать спираль. Кто-то замер, уставившись на Шера, которого несли, как тяжёлый тюк с мясом или тушу недавно забитого верблюда.

Шера и Латифа у меня забрали почти сразу.

Фокс с Штыком потащили духа в сторону медпункта. Латифа подхватили двое часовых — не грубо, но крепко. Он, кстати, и не сопротивлялся. Только всё оглядывался, стараясь увидеть Шера. Всё ещё думал о нём, а не о себе. Наивный человек. И этим опасный.

Громила что-то быстро, сбивчиво втолковывал дежурному. Тот тупил, переспрашивал. Хотелось подойти и самому встряхнуть дежурного за грудки, чтоб не жевал слова, а шевелился поскорее. Но я сдержался.

Я только повернул голову и увидел Коршунова.

Замполит шёл к нам быстро, мелко перебирая недлинными, худощавыми ногами.

— Товарищ прапорщик, что произошло? — спросил он ещё издалека. — Где вы были? Лейтенант Зайцев сам не свой!

Я дождался, пока он подойдёт ближе.

— Мне нужен майор Искандаров, — сказал я сходу.

Коршунов недоуменно моргнул.

— Что?

— Мне нужно видеть майора Искандарова прямо сейчас, товарищ лейтенант.

Замполит опасливо оглянулся, уставившись на землянку КП.

— Товарищ майор в КП, — сказал он, словно бы оправдываясь. — И не один. Там Зайцев и ещё офицеры. У них там совещание. Тебе придется подождать до утра.

— Спасибо, — сказал я и направился прямо к КП.

Он застыл на секунду. Потом поплелся за мной.

— Селихов, да куда ты? Чего случилось! Доложи хоть! Селихов! Туда нельзя, у них там совещание!

Я его уже не слушал. Просто шел к землянке командного пункта. Медлить было нельзя. Не после того, о чем сказал мне Шер в полубреду, когда я отправил Громилу к заставе за помощью. Как оказалось, он знал о Стоуне и моем брате. Знал даже больше, чем я мог бы предположить.

— Селихов! — бессильно бежал за мной Коршунов. — Стой! Я тебе запрещаю! Это приказ, слышишь⁈

Я слышал. Прекрасно слышал. И всё равно не остановился.

Я дошёл до КП, толкнул дверь и вошёл. Изумленный Коршунов ввалился вслед за мной.

Внутри было тепло, душно и накурено. На столе горела лампа. Карта лежала развернутой, поверх неё — линейка, карандаш, пара кружек, пепельница, набитая окурками. Разговор оборвался сразу, как только я переступил порог.

В комнате было четверо: Искандаров, Зайцев и двое незнакомых мне офицеров. Я остановился у двери.

На секунду стало совсем тихо.

Искандаров сидел вполоборота ко мне и, кажется, первым понял, что я пришёл не просто так. Зайцев выглядел злым и уставшим одновременно. Вид у него был такой, будто за последние сутки он уже натерпелся по самую макушку, а тут ещё и я.

Но интересовали меня не они, а вновь прибывшие офицеры.

Старший сидел ближе к лампе. Высокий, сухой, лет под сорок пять. Лицо вытянутое, жёсткое, с тяжёлыми складками у рта. Волосы коротко острижены, на висках седина. Глаза светлые, неприятно внимательные.

Одет он был аккуратно. Слишком аккуратно для человека, который только что добрался до нашей глуши. Куртка чистая. Сапоги вытерты. Кобуру офицер положил рядом, на стол. Казалось, он привык, чтобы оружие всегда было под рукой.

В этом человеке не было ничего показного. Но вся его поза говорила: он привык командовать. И привык, что ему подчиняются без лишней трескотни.

Второй был моложе. Года двадцать три, может, чуть больше. Крепкий, широкий в плечах. Нос когда-то ломали, видимо, не один раз. Лицо у него было грубое, но живое, вот только глаза оставались холодными и даже какими-то требовательными.

Этот офицер, должно быть старший лейтенант, мог бы сойти и за десантника, и за опера, и за уголовника, если переодеть. Сидел он чуть в стороне, небрежно развалившись на стуле. Развалившись настолько, насколько, собственно говоря, стул мог ему это позволить.

Он сидел и смотрел на меня оценивающе. Прикидывал. И во взгляде его отчетливо читался какой-то странный, даже неуместный в нынешних обстоятельствах вызов.

«Значит, это они, — подумал я, — те люди, с которыми мне придется идти за Стоуном. И за Сашей тоже».

— Я… Я прошу прощения, — тут же затараторил Коршунов, — виноват, товарищи офицеры. Я говорил ему, что…

Старший жестом прервал замполита. Поднял руку, и тот сразу же замолчал.

Зайцев несколько опасливо зыркнул сначала на Искандарова, а потом на старшего.

— Все нормально, товарищ замполит, — несколько официальнее, чем обычно, сказал он. — Вы свободны. Можете идти.

Лицо Коршунова вытянулось от удивления. И сложно было сказать, чем именно он удивлен: настолько официальным обращением или же тем, что моя выходка, по всей видимости, останется безнаказанной.

— Р-разрешите идти? — спросил Коршунов, водя взглядом от Искандарова к старшему. Но потом осекся, видимо, вспомнив, что ему уже разрешили.

Он вытянулся, отдал офицерам честь и вышел из КП.

Вновь наступила тишина.

Несколько секунд все присутствовавшие сверлили меня взглядом. Потом старший вдруг спросил у Искандарова:

— Так это и есть тот самый Селихов, о котором вы говорили, товарищ майор?

Искандаров коротко кивнул.

— Да.

Молодой прищурился. Будто ожидал увидеть кого-то другого. Или просто примерял меня к какому-то своему внутреннему мерилу.

Я чувствовал их взгляды кожей.

Меня оценивали. Оценивали, как оценивают новый инструмент, который готовятся применить в работе.

И тут старший чуть подался вперёд.