— Не пей.

Я поднял голову.

Он сидел, сутулившись, и смотрел в огонь. Будто ему так проще было говорить то, что говорить он не хотел.

— Эта дрянь тебя угробит, — сказал он. — Ты ж слыхал, че этот Шер про нее говорил? «Сердце бежит быстрей, чем может человек». А ты… Ты сейчас, товарищ прапорщик, уж извини… Даже бегать не мастак.

— Так надо, — сказал я, устанавливая котелок меж углей.

— Кому надо? — он зло потёр ладонью подбородок. — Для чего надо?

Я не ответил.

Громила вдруг как-то скуксился, и показалось мне, будто он стал меньше, чем обычно. Словно раз — и усох. И голос его тоже «усох», сделавшись не таким басовитым, как раньше.

— Другое нам надо… Надо, чтоб ты остался живой, товарищ прапорщик. Надо, чтоб ты был на заставе.

Я медленно поднял на него свой взгляд.

Мда… Громила не был человеком… таких слов. Он либо глупо шутил, либо матерился, либо молча делал то, что от него требовалось. Дать в морду без разговоров — это для него было легче легкого. Но говорить подобные вещи… Вот что на самом деле требовало от этого могучего, хоть и еще совсем молодого бойца, настоящих усилий. Не физических, которых он мог приложить сколько влезет. А душевных.

— Дима Горохов не прав был, — проговорил он, так и не поднимая глаз. — Не прав, когда говорил, что ты, как все наши офицеры… Да и…

Громила кашлянул.

— Да и про офицеров он ошибался. Вижу я, как все на заставе рискуют. Как все готовы… друг за друга горой, в общем. А ты, товарищ прапорщик, первый из таких.

Он сглотнул. Продолжил, немного повременив:

— Ты… Ты без всяких разговоров тогда, от той ловушки у кишлака, Фокса спас. Без раздумий заступился за нас перед Димой… Хотя… Хотя другие командиры его до усрачки боялись. И… И в бою ты никогда за чужими спинами не прячешься.

Я молчал, помешивая начинавшее подкипать вариво в котелке.

— Ты наш, Саша, — поднял взгляд Громила. — Наш. А мы наших на смерть не бросаем. Никогда.

Он сплюнул в сторону, будто хотел выплюнуть и собственную неловкость вместе со слюной.

— Не пей, товарищ прапорщик. Не надо. Ну куда ты спешишь? Без тебя завтра мир не рухнет. Застава тоже не рухнет. А как заживешь, так все пойдет по-старому.

Я покачал головой.

— Я не могу не пить, Сергей.

Громила выругался вполголоса. Потом спросил:

— Почему? Почему не можешь?

Я немного помолчал.

— Со дня на день придёт приказ, — сказал я. — С нашей заставы выделят людей. Небольшую группу, чтобы поддержать спецназ КГБ. Задача — вернуть американца, которого мы потеряли на дороге, под Чахи-Аб. И вытащить из плена моего брата.

Громила сначала расширил глаза от удивления, но ничего не сказал. Некоторое время он молчал. Потом взгляд его похолодел. Сделался мрачным и задумчивым.

— За братом… — повторил он. — Ты хочешь пойти сам?

— Я не хочу. Я пойду. Но в таком состоянии, как сейчас, рейда не вынесу. Потому эта дрянь мне и нужна, — я указал на котелок.

Громила медленно выдохнул. Теперь до него дошло. Дошло, зачем я пошел за травой. Почему не лёг выздоравливать после ранения. Почему у меня морда такая, будто мне уже и смерть совершенно неинтересна.

— Так вот оно что, — сказал он.

Я кивнул.

— Да.

Он помолчал. Потом спросил:

— А кто пойдет?

— Я и трое добровольцев.

— А Зайцев? — нахмурился Громила. — Зайцев же не отпустит. Он за каждого бойца на заставе печется. Нас и так немного на такую зону.

— У Зайцева нет выбора, — покачал я головой. — Будет прямой приказ штаба мангруппы.

— И… И ты будешь решать, кого взять с собой? — спросил Громила тихо и как-то неуверенно.

— Пойдут добровольцы. Те, кто согласятся. Если таких не найдется, то группу утвердят приказом штаба. Но надеюсь, до этого не дойдет.

— Угу… — буркнул Громила задумчиво и даже немного угрюмо.

— Я предложу места в группе Фоксу, Диме Горохову, — я глянул на Громилу, — и тебе. Если вы согласитесь, вот это и будет спецгруппа, приданная в помощь спецназу КГБ.

При упоминании Горохова он нахмурился.

— Думаешь, Димона щас правильно будет на такое задание брать? Он в последнее время сам… Хм… Не свой.

— Он хороший солдат, Сережа. Один из лучших на заставе. Надежный человек, который умеет обеспечивать результат. А и мне, и КГБ нужен результат.

— Что-то не кажется он мне сейчас надежным, — с явным сомнением проговорил Громила.

— Он справится. Ему придется справиться.

Громила долго смотрел на меня. Потом опустил глаза.

— Значит… Добровольцы, так? Приказа отправить именно нас не будет?

— Если не хочешь идти, я не стану тебя заставлять, — проговорил я, снимая котелок с огня.

Отвар стал почти чёрным. Сделался густым, как плохой чай.

Громила наблюдал за каждым моим движением. Молчал. Просто смотрел затем, как я процеживаю получившееся вариво сквозь марлевый бинт, переливая отвар из одного котелка в другой.

— А куда придется идти? — спросил тихо Громила.

— И мой брат, и Стоун должны быть у одного работорговца по имени Махди. В горах у него есть стоянка, а за перевалом, вне зоны ответственности заставы — дом. В одном из тамошних кишлаков.

— Понятно, — несколько гундосо сказал Громила. И снова замолчал. Но не надолго. — Если я не пойду, — снова заговорил он тихо, — то буду последним сукиным сыном, Саша.

Я отставил горячий котелок, на дне которого осталась одна только муть. Глянул на Громилу.

— Спасибо, Сергей.

Громила, кажется, засмущался. Отвел глаза и как-то странно зашевелился, будто ему стало совсем неудобно сидеть на корточках перед огнем.

— Ты это… Извини меня, товарищ прапорщик.

— За что это?

— Ну… За то, что козлил всю дорогу. Я ж не знал, зачем тебе все это надо. Думал, честно говоря, ты какой-то дурью занимаешься. Ну вот и…

— А теперь что думаешь?

Громила вздохнул. Помолчал.

— Я в семье один остался, — сказал он вдруг. — Старшая сестра, когда еще дитем была, померла от какой-то болячки. Уж и не помню от какой. А батька с мамкой уже никого кроме меня не родили.

Громила осекся. Помолчал немного. Я молчал тоже. Просто ждал, пока остынет отвар.

— Короче… Повезло твоему брату, товарищ прапорщик, — Громила говорил так, будто слова ему приходилось выдавливать неимоверным усилием воли. — Что у него такой… брат. — Голос Громилы сделался вдруг как-то глуше, и он добавил: — Я бы тоже хотел, чтоб у меня такой был. Который за меня и в огонь, и в воду. И что б так, что на все остальное плевать…

Я поднял котелок. Он был заполнен отваром где-то на треть. Черная вода внутри исходила вонючим паром. Я подул на нее.

Громила сразу напрягся.

— Саня.

— М-м-м?

— А если тебе от этой дряни только хуже станет?

Я посмотрел в чёрную жидкость. В ней дрожали отблески костра. Горький пар бил в лицо.

— Вот сейчас и узнаем, — сказал я.

И сделал маленький глоток.

Ночью горы звучали по-другому.

Днём в них всегда было что-то живое: ветер, камни, крик птицы, далекий лай, людские голоса, если повезёт. Ночью всё это исчезало или становилось тише, и на первый план выходило другое — сухой шорох осыпи под сапогом, редкий стук камешка, который сорвался и покатился вниз, собственное тяжелое дыхание, казавшееся теперь невероятно громким в тишине. Слишком громким. От таких звуков пространство вокруг казалось то ближе, то дальше, чем было на самом деле. Будто сама ночь то подступала вплотную, то отъезжала прочь.

«Да, — подумал Фокс, — горы теряют ночью свою „живость“. И становятся таинственными. И от того — более опасными».

Фокс шёл первым.

Шёл быстро, но не так, чтобы угробить людей на первом же спуске. Автомат держал на груди, ствол чуть вниз. Пихта дышал где-то справа за спиной. Клещ шёл третьим и уже дважды едва не навернулся со склона, за что Штык негромко, но зло обещал ему свернуть шею, если тот ещё раз загремит камнями на полсклона. Кочубей молчал. Как обычно. Только один раз спросил, далеко ли ещё до той развилки, с которой Селихов и Громила должны были свернуть на предгорья. Фокс ответил: скоро. И на этом разговор закончился.