Латиф поднял край повязки, и я увидел рану.

Выглядела она нехорошо. Не смертельно пока. Но ещё час такой дороги — и Шер просто истечёт кровью.

Латиф побледнел ещё сильнее.

— Воды…

Я молча протянул ему флягу.

Он начал промывать рану. Руки у него дрожали так, что вода лилась мимо.

Шер молчал. Только мышцы на его шее время от времени напрягались, а пальцы сжимались в кулак.

— Терпи, — пробормотал Латиф.

Шер повернул к нему голову.

— Если бы не ты, — сказал он тихо, — мне бы не пришлось терпеть.

Латиф замер.

— Я хотел помочь…

— Да, — сказал Шер. — Но не помог.

И замолчал.

Латиф тоже больше ничего не говорил. Только работал быстрее. И по тому, как дрожала у него губа, было видно: слова Шера ударили по нему сильнее, чем всё, что я сказал у ручья.

Я смотрел на них и вдруг понял: Латиф всегда тянулся к нему снизу вверх. Как к старшему. Как к человеку, который однажды спас его и с тех пор получил право на его преданность. А Шер привык, что Латиф всегда рядом. Всегда верен. И потому до сих пор не мог до конца поверить, что именно Латиф решился тогда вытащить наган.

— Лучше не стало, — сказал Шер, когда Латиф закончил.

— Лучше и не будет, — ответил я. — Но до заставы должен дотянуть.

Он скосил на меня глаза.

— Ты уверен, что я хочу дожить до вашей заставы?

— Нет. Но тебе придётся.

Он опять чуть усмехнулся.

В этот момент вернулся Громила.

На плече у него подсумки. В руке — ещё какая-то дрянь.

— Вот, — буркнул он, сваливая всё на камень.

Я перебрал трофеи. Магазины. Граната. Нож. Патроны. И маленький кожаный амулет на верёвке.

Шер увидел его сразу.

И лицо у него изменилось так, будто внутри у него что-то оборвалось.

Он смотрел на амулет так, будто это была не просто вещь.

— Это Рахима, — сказал он, глядя на амулет.

Громила хмыкнул:

— Значит, одним Рахимом меньше.

Шер медленно повернул к нему голову.

— Он сын Бахтиёра.

Стало тихо.

Латиф снова втянул голову в плечи.

Значит, эти трое пришли не просто вытаскивать своего командира. Один из них был сыном того самого Бахтиёра, которого я убил в лесу.

Шер смотрел на меня. И не моргал.

И я уже видел в его глазах не просто злость. В них стояла память о смерти соратников. Такая, из которой потом рождаются кровники, которым нужно отомстить.

— Очень плохо, — тихо сказал Латиф.

Никто ему не ответил.

Я убрал амулет в карман.

— Не трогай, — злым, чуть окрепшим голосом сказал Шер.

— Теперь это уже моё, — сказал я.

Он медленно выдохнул. И не стал спорить.

— Поднимай его, — сказал я Громиле.

Тот нахмурился.

— Опять на ишака?

— А чё? Сам его понесёшь?

— Нет уж.

Он шагнул к Шеру.

Теперь уже без прежнего желания пристрелить его прямо здесь.

Потому что и он уже понял главную мою мысль — взяли мы не просто очередного раненого духа.

Обратная дорога сразу пошла тяжело.

Не потому, что склон сделался круче, нет. Круче, в нашем случае, уже было некуда. Просто теперь на нас навалилось всё разом — сумерки, усталость, кровь, пленные, убитые, которых мы оставили за спиной, и это проклятое слово, которое всё ещё крутилось у меня в голове, будто заноза под ногтем.

Дагдар.

Я шёл слева от ишака. Почти так же, как до боя. Только теперь шаг давался иначе. В боку уже не просто ныло — там будто кто-то медленно, с толком, вкручивал в меня тупое сверло. Каждый шаг отдавался в ране. Каждый неловкий поворот корпуса — тоже. Под кителем стало мокро, но я старался не обращать на это внимания.

Громила шагал справа и чуть позади. Молчал. После драки он часто молчал. Но сейчас в этом молчании было не просто обычное солдатское остывание, которое бывает у бойцов после боя. Сейчас он просто переваривал всё, что увидел. И то, как нас разделили у ручья. И то, как эти трое лезли именно за мной. И то, как Шер дал мне новое «имя».

Латиф вёл ишака за повод и всё время оглядывался на Шера.

Вот кто в нашей группе выглядел по-настоящему измятым. Измятым даже не телом, но душой.

Лицо у Латифа было выжатое, сухое, как старая тряпка. Он не плакал, не причитал, не пытался снова что-то объяснить. Просто шёл и время от времени бросал на Шера короткий, почти детский взгляд. Так смотрят на тяжело больного родственника, когда уже понимают, что ничего хорошего впереди нет, но всё ещё надеются на чудо.

Шер сидел на кошме, привалившись грудью к вьюку. Руки его то и дело сползали, и Латифу приходилось поддерживать его. Шер уже не играл в силу. Не строил из себя несгибаемого воина. Просто держался, пока мог. И всё равно в нём не было ничего жалкого.

Даже полуживой, в крови, после потери людей, этот дух умудрялся держаться. И даже держаться достойно.

Мы миновали узкую осыпь, вышли к пологому серому склону, где уже можно было идти не плотной кучей, а чуть свободнее. Здесь ветер был сильнее. Он холодил мокрую щёку и всё время задевал шрам. Я стиснул зубы и пошёл дальше, не меняя шага.

— Саня, — негромко сказал Громила.

Я не обернулся.

— Чего?

— Ты мокрый весь.

— И что?

— А то, что у тебя бок опять течёт.

Я хмыкнул.

— Какой ты у нас глазастый.

— Тут не нужно быть глазастым, — буркнул он. — Чтобы это заметить.

Латиф вздрогнул от его голоса. Шер — нет.

— До заставы дойду, — сказал я.

— А потом?

— Потом видно будет.

Громила хотел ещё что-то сказать, но не стал. Только зло выдохнул носом.

Шли молча ещё минут десять. Может, пятнадцать. В горах время всегда тянется иначе. Иногда путь в пять минут кажется часом, а иногда целый склон проскакиваешь, будто тебя кто-то несёт.

У меня сейчас было не так. Меня никто не «нёс». Каждый метр я брал сам.

И тело уже начинало брать за это неприятную цену. В какой-то момент я почувствовал, что начинаю хуже слышать. Не совсем глохнуть, нет. Просто звуки будто отодвинулись. Ветер стал дальше. Шаги Громилы — глуше. Даже ишак будто бы перестал раздражающе храпеть, вздыхать так отчётливо, как раньше. Это был плохой знак.

Я остановился. Не резко. Просто поднял руку, будто хотел осмотреться.

Все тоже встали.

— Что? — сразу спросил Громила.

— Ничего, — сказал я. — Дай воды.

Он вытащил флягу, протянул мне. Я сделал два маленьких глотка. Больше не стал. Если сейчас начну жрать воду жадно — потом будет только хуже.

Шер открыл глаза.

Посмотрел на меня.

— Тебе хуже, — сказал он тихо.

— А тебе что? Лучше, видать?

Уголок его рта чуть дрогнул. Он едва заметно ухмыльнулся.

— Нет. Мне тоже плохо.

— Рад за тебя.

Латиф нервно шевельнулся рядом, будто хотел попросить Шера помолчать, но не решился.

Мы пошли дальше.

Теперь уже Шер то и дело проваливался в какое-то мутное забытьё. Голова его свешивалась с ишака, потом он вдруг вскидывался, будто вспомнив, что засыпать нельзя. Несколько раз я ловил на себе его взгляд — ясный, резкий, не по состоянию. И всякий раз в нём было одно и то же: он наблюдал. Даже сейчас.

— Тебе нет и двадцати вёсен, — сказал он вдруг.

Говорил Шер еле слышно. Но я услышал его слова.

— С чего ты взял?

Он помолчал.

— Но убиваешь ты как старый воин, — сказал он наконец. — Как тот, кто воевал много лет.

Я промолчал.

Он тоже немного помолчал. Потом добавил:

— И после ножа тоже ходишь как старый воин.

Громила покосился на меня.

Я не ответил Шеру.

Тогда он снова заговорил, уже тише:

— Я хочу знать, кто ты такой.

— Это не твоё дело, — сказал я.

— Нет, — проговорил он, едва не закрывая глаза. — Ты теперь — моё дело.

Латиф тяжело сглотнул.

— Шер, не надо…

— Помолчи, — сказал тот, даже не повернув к нему головы.

Латиф замолчал сразу.

— Теперь не твоё, Шер, — проговорил я. — Все твои дела уже в прошлом.