Саша сперва думал, что сможет не заговорить с ним до самого конца. Не потому, что гордый. Просто не хотел услышать ничего такого, от чего станет ещё хуже. Но слова всё равно скопились внутри. Давили. Сидели где-то под рёбрами тяжёлым, неприятным комом.

Он желал знать, почему старик сделал это. Желал по-настоящему, зло. Даже решительно. И потому под вечер он не выдержал.

Саша повернул голову к старику. Спросил тихо, но так, что слово сухо царапнуло пересохшее горло:

— Зачем?

Хабиб не шелохнулся.

Только спустя несколько секунд перевёл на него глаза.

— Ты о чём? — спросил он.

Саша усмехнулся. Не весело. И даже не зло. Так, будто услышал от старика совсем уж жалкую попытку спастись.

— Не надо, — сказал он. — Не юли. Ты понял, о чём я.

Хабиб ещё немного помолчал. Потом медленно кивнул.

— Понял.

Саша смотрел на него и чувствовал, как всё тяжелеет внутри. Как что-то неприятное, новое просыпается внутри. Это была не боевая, горячая ярость, к которой он давно привык. Скорее… Холодная злость. Реши Саша описать это чувство словами, он не смог бы. Но самым близким к этому чувству можно было бы назвать желание тихо придушить человека, который совершил несправедливость по отношению к тебе.

— Почему? — спросил Саша.

Старик опустил глаза на свои руки. Пальцы у него были жилистые, тёмные, кисти со вздутыми венами. Пальцы в трещинах, как старые корни.

— Я хотел выжить, — сказал он.

Саша смотрел на него не мигая. Потом зло прищурился.

— Врёшь.

Хабиб пожал плечами.

— Нет.

— Врёшь, — повторил Саша уже жёстче. — Мы им нужны живыми. Мы товар. Они бы с вами ничего не сделали.

При слове «товар» Самад чуть заметно вздрогнул. Нур-Мухаммад, до того сидевший с закрытыми глазами, приоткрыл один глаз и тут же снова закрыл.

Хабиб поднял голову.

— Деньги — не всё, — проговорил старик. — Есть вещи дороже денег.

Саша зло выдохнул носом.

— Неужели? И что же это тут у Махди дороже денег? Совесть?

— Репутация, — сказал Хабиб.

Сказал спокойно. Без нажима. Но именно это спокойствие и заставило Сашу чуть притихнуть.

— Какая ещё репутация? — спросил он.

Хабиб кивнул бородой, указывая куда-то за стену, за двор, за эти каморки.

— Мы здесь не одни. Ты думаешь, только нас держат для продажи? Нет. Есть и другие. Ниже. За скотным двором. Их больше. Намного больше. Мужчины, женщины, дети. Только они не такой дорогой товар, как мы. Их держат иначе. Как скот. И живут они с одной мыслью: отсюда не сбежать.

Он помолчал. Потом добавил:

— И это держит их лучше всяких цепей.

Саша не ответил. Лишь продолжал слушать.

— А если бы ты ушёл, — продолжал старик, — всё изменилось бы. Они бы увидели, что убежать возможно. Что можно вырваться. У них бы появилась надежда.

Он произнёс последнее слово так, будто выплюнул что-то горькое.

— И что? — спросил Саша. — Это плохо, по-твоему?

Хабиб посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом.

— Надежда — опасное оружие в руках отчаявшихся людей.

Саша хотел было огрызнуться, но старик заговорил раньше:

— Слишком опасное. Те, кто потерял всё, хватаются за неё так, что потом их уже не удержишь. А когда люди, которых держат как скот, вдруг начинают надеяться, хозяин всегда отвечает одинаково. Кровью.

Саше на спину будто холодной водой плеснули.

— Ты хочешь сказать…

— Да, — перебил Хабиб. — Если бы ты ушёл, Махди не стал бы бегать за тобой. Он выбрал бы одного. Или двоих. Из тех, кто сидел рядом с тобой. Из тех, кто с тобой говорил. И убил бы. На глазах у остальных.

Самад тихо втянул носом воздух. Так тихо, что звук походил на шорох мыши.

Саша перевёл на него взгляд. Потом снова на Хабиба.

— Думаешь… Он убил бы кого-то из вас?

— Я не думаю, молодой шурави. Я это знаю.

— Но вы тоже…

— Мы тоже товар, — кивнул Хабиб. — Только это не мешает хозяину напомнить остальным, что они здесь не люди. Иногда одно наказание приносит больше пользы, чем десять удачных сделок. А у Махди репутация надёжного человека. Все ханы, все полевые командиры знают, что его рабы послушные. Что они не перечат. Не бунтуют. Что они делают всё, что им скажут. И Махди сделает всё что угодно, чтобы сохранить свою репутацию.

Старик прислонился затылком к стене. Прикрыл глаза.

— Жизнь одного-двух рабов — это малая цена. Даже если этих рабов можно было продать дороже обычного.

Саша молчал.

Ему вдруг стало как-то пусто внутри. Будто он всё это время держался за одну, понятную ему злость — на старика, на его предательство, на этот кусок мяса, которым вознаградили Хабиба. Но сейчас злость прошла. Саша почувствовал, что ему стыдно. Стыдно за то, что он мог обречь кого-то из этих несчастных людей на смерть. И за то мерзкое чувство, что испытывал к Хабибу.

Саша хотел быть смелым, как Паша. Совершить что-то решительное. Такое, на что его брат шёл не моргнув и бровью. Да, он хотел быть смелым, как Паша, но не таким жёстким, как он. А в итоге чуть не погубил своих товарищей по несчастью.

— Ты всё равно мог мне сказать, — выдавил Саша.

— Мог, — согласился Хабиб. — Но ты бы всё равно пошёл.

Саша ничего не ответил.

Потому что старик был прав.

Пошёл бы.

И даже если бы понял, что может потянуть за собой чью-то смерть, всё равно пошёл бы. Может, чуть дольше бы думал. Может, мучился бы сильнее. Но пошёл бы. Пошёл бы с надеждой, что он сможет вытащить остальных. Потому что надо было что-то делать. Потому что Паша всегда что-то делал.

От этой мысли ему стало особенно скверно.

— Я не хотел твоей смерти, — сказал Хабиб уже тише. — И их тоже.

Он кивнул в сторону Самада и Нур-Мухаммада.

— Я просто знаю, как такие люди, как Махди, используют страх, чтобы управлять остальными. Очень хорошо знаю. Намного лучше, чем ты, молодой шурави.

Саша посмотрел в пол. На утоптанную землю, где давно уже не осталось ничего живого. Одна только утоптанная до состояния камня глина да гнилая солома.

Старик не оправдывался.

Вот что было самым паршивым.

Если бы оправдывался — было бы проще. Можно было бы ненавидеть его. Можно было бы считать его трусом, мразью, старой крысой. А вместо этого Хабиб сидел и говорил о таких вещах, от которых не становилось легче, но которые, будь они прокляты, походили на правду.

Снаружи послышались шаги.

Во двор вошли несколько надсмотрщиков. Двигались они не как обычно — лениво обходя клетки. Сегодня они шли по-деловому. Кажется, у них была какая-то конкретная цель.

Все в каморках разом насторожились. Самад подобрался. Нур-Мухаммад открыл глаза уже не прячась. Хабиб замолчал.

Один из надзирателей был тот самый — широкоплечий, с медным браслетом на запястье и узкими, тяжёлыми глазами. Главный. Остальные двое помоложе. Один нёс верёвки, другой что-то вроде грубой дорожной сумы.

Они остановились у Сашиной каморки. Один из надсмотрщиков принялся отпирать дверь.

Когда он закончил, Главный ткнул в Сашу пальцем и коротко бросил на дари:

— Встань.

Саша не сразу встал.

Сердце ударило тяжело. Один раз. Потом второй.

Вот оно.

Значит, всё-таки повезут.

Куда — он не знал. И знать не хотел. Но тело сразу поняло всё само. В животе сделалось холодно и вязко. Пальцы рук, наоборот, налились жаром. Захотелось вдруг рвануться, вцепиться в горло этому сукину сыну… Да хотя бы плюнуть ублюдку в лицо.

Но Саша только поднялся.

Ремень на ноге сняли быстро. Дёрнули вверх, расстегнули, велели выйти. Саша сделал шаг за порог, потом ещё один. Камни под босыми ступнями были уже остывшие. Колючие.

Молодой надзиратель ухватил его за плечо, повернул к свету, будто козла на базаре.

Главный осматривал его без спешки.

Лицо. Щёку. Скулу. Разбитую губу. Синяк под глазом. След от удара у виска. И чем дольше смотрел, тем мрачнее делалось его лицо.

Потом он вдруг взорвался.