— Скоро будет вода, — сказал Латиф, оглянувшись через плечо.

— Какая вода? — спросил Громила.

— Ключ. Маленький. Из камня течёт. Там все останавливаются, кто этой тропой идёт. И ишак попьёт, и вы.

— Нам только остановок сейчас и не хватало, — буркнул Громила.

Я ничего не сказал. Но мысль о воде отозвалась в моем теле сразу. Язык уже начинал прилипать к нёбу. Повязка на лице стала жёсткой от пыли и пота, тёрла висок. В горле пересохло так, словно я целый день жрал песок. Я взял фляжку. Отхлебнул немного воды. Там еще оставалось немного. Глотка на три хватит.

Шер, как мне показалось, тоже слегка повернул голову в сторону Латифа. Но внешне ничего не выдавало в нем жажды. Он будто бы просто отметил информацию о ручье. Мысленно поставил галочку. И больше ничего не сделал.

— Ты наблюдательный человек, — сказал я вдруг Шеру, не оборачиваясь и не поднимая голоса.

Шер не ответил сразу.

— Видит Аллах, ты тоже, шурави, — сказал он наконец. Голос его прозвучал совершенно буднично. Равнодушно.

Громила коротко глянул на меня. Потом на него.

— Я вам, смотрю, мешаю, — проворчал он. — Мне кажется, вы прекрасно находите общий язык. Что товарищ прапорщик у нас — клещами слов не вытянешь. Что этот вот. Только и делаете, что зыркаете друг на друга.

— Иди и следи за тропой, — сказал я.

— Так я и слежу.

— Так и следи.

Он фыркнул, но спорить не стал.

Латиф, почувствовав, что разговор снова пошёл не туда, тут же полез его разбавлять:

— Тут опасная дорога. Очень. Один раз весной человек с ишаком вниз ушёл. И упал. Совсем упал. Даже костей потом не собрали.

— Обнадёжил, — буркнул Громила.

— Я к тому, что здесь лучше спокойно, — быстро добавил Латиф. — Без лишнего.

— Это ты сейчас кому сказал? — спросил Громила.

Латиф смущённо засмеялся. Шер не шевельнулся.

Сумерки еще не окрепли. Солнце не село, но спряталось за гребни гор. В таком его свете всё вокруг делалось обманчивым. Дно осыпи казалось ближе, чем было. Тень под валунами — глубже. Камень ровнее, чем на самом деле.

Именно в такой час чаще всего и оступаются.

Тропа завернула между двумя каменными выступами, потом пошла вдоль сухого русла, заваленного плоскими серыми плитами. Где-то впереди и правда тонко журчала вода.

— Здесь, — сказал Латиф. — Вот тут.

Он остановился у темнеющей щели между валунами. Из неё сочилась вода — тонкая, прозрачная, как лед в солнечный день. Ниже в камне была вымыта природой неглубокая выемка, где вода собиралась прежде, чем стекать дальше под камни.

Ишак сам потянулся туда мордой.

— Стой, — сказал я.

Латиф замер.

Я огляделся.

Место мне не нравилось. Слишком тесное. Слишком много камня. Слишком удобно здесь было и остановиться, и застрять. А еще — выкинуть какую-нибудь глупость.

Но вода нужна была всем. И мне — сильнее, чем я хотел это показывать.

— Быстро, — сказал я. — Латиф, напои его. Громила, пройди вперёд шагов на двадцать. Посмотри, что там за поворотом.

Громила нахмурился.

— А если…

— Иди, — сказал я уже жёстче.

Он посмотрел на меня. Потом на Шера. Потом опять на меня.

Не понравилось ему это. Да и мне самому — не очень. Но если впереди за поворотом дорога сложнее чем здесь, я хотел узнать об этом раньше, чем мы влезем туда все вместе, да еще и с навьюченным ишаком.

Дело в том, что обратно мы шли несколько другой дорогой. Если с Громилой, шагая почти налегке мы могли позволить себе более пологие склоны и узкие тропки, то с этой новой компанией приходилось искать путь пошире. Поудобнее. Такой, чтобы мы не натыкались друг на друга, и мне было проще приглядывать и за Шером, и за Латифом. И у такого моего решение, которое, к слову, не очень понравилось Громиле, была своя цена. Сейчас Громила должен было разведать, что впереди. А я — остаться наедине с задержанными.

— Ладно, — буркнул он. — Только давайте без глупостей. По крайней мере, пока меня нет.

И пошёл вперёд. Тяжело, но достаточно быстро, чтобы уже через несколько секунд его шаги стали глуше. Потом Громила совсем скрылся за выступ скалы.

Латиф присел у воды, шепча что-то ишаку. Тот жадно потянул морду вниз, забулькал, втягивая воду, и сразу принялся смешно сопеть так и даже смачно чихнул.

Шер сидел на кошме, чуть подавшись вперёд. Я видел его профиль. Тяжёлый лоб, нос, тёмную бороду, в которой проступало серебро седины. Он тоже смотрел на воду. Но не как смотрят уставшие люди. Скорее так, как человек отмечает все предметы вокруг, которые могут пригодиться ему в следующую минуту.

Я опустился на корточки у камня, зачерпнул воды ладонью. Вода была ледяная. От неё ломило зубы уже от одного только касания к губам. Но всё равно я пил. Медленно. Осторожно. Чувствуя, как холод идёт внутрь узкой, жёсткой струйкой.

Потом умыл лицо и шею. Повязка тут же намокла с краю. Кожа под ней заныла.

Когда я поднял голову, Латиф всё ещё возился с ишаком. Спиной к нам. А Громилы все еще не было видно. Он был где-то за поворотом.

Вот тогда и наступил тот короткий, странный миг, когда вокруг вроде бы всё оставалось по-прежнему — ишак хлюпал губами, вода журчала меж камней, Латиф шептал своей скотине что-то ласковое и глупое, — а на деле, тропе будто бы ни осталось никого, кроме нас с Шером.

Я это почувствовал сразу.

И он тоже.

Шер медленно повернул ко мне голову. Не резко. Не с вызовом. Просто повернул — и посмотрел.

Я выпрямился не сразу. Встал, опираясь ладонью о колено. Бок под рёбрами сразу глухо толкнулся болью.

Шер это заметил. Конечно заметил.

— Тяжело тебе, шурави, — сказал он негромко.

— Жить вообще тяжело, — ответил я.

— Верно.

Я смолчал.

— Ты стойкий человек, шурави, — тихо, с хрипотцой в голосе, сказал Шер.

Я не ответил и на это.

Латиф, кажется, что-то сказал ишаку и полез поправлять ему привязь. Казалось, до нас ему не было никакого дела. Но я понимал: если завертится прямо сейчас, еще неизвестно как поведет себя этот странный человек. Этот Латиф. Он мог, как остаться в стороне, так и бросится на помощь своему другу. И я склонялся ко второму варианту.

— В лесу, — сказал Шер после паузы, — ты тоже был стойким. Как сейчас.

Я и бровью не повел услышав эти слова. Остался внешне совершенно невозмутимым, хотя внутри весь напрягся, сделался чутким. Готовым к любому его шагу.

Я заглянул Шеру в глаза.

Он выдержал мой взгляд спокойно. Без злости. С абсолютным равнодушием.

— О чём это ты? — спросил я, в сущности, понимая, к чему он клонит. Я догадывался обо всем уже давно.

Шер чуть повел плечом. Рана, видать, отозвалась, потому что уголок его рта едва заметно опустился. Но глаза остались теми же.

— Не любишь признавать очевидное? — спросил он.

— Я не люблю, когда болтают попусту.

— Я не болтаю, — сказал он. — Просто не думал, что встречу тебя так скоро.

Это был он. Один из тех троих.

Да, совершенно точно он. Пусть, я сам в этом почти не сомневался, но чувствовал, что сомневается Шер. И пусть, до пары до времени эти его сомнения были мне на руку, но теперь они развеялись.

Шер был тем самым здоровенным духом, с которым мы сцепились уже когда совсем завертелось, когда ножи, кулаки, камни и злость смешались в смертоносную, гремучую смесь.

Лес был тёмный. Бой яростным Мы тогда почти не видели лиц. Но силуэты, движения, привычки — все это останется в памяти надолго. Вся та драка останется в памяти на долго…

Я вдруг так отчётливо вспомнил ту схватку, что даже услышал на миг собственное тяжёлое дыхание, хруст веток под ногами, хлесткий звук удара и тот неприятный, мокрый звук с которым мой нож вошел ему в корпус.

— Вот оно что, — сказал я.

— Да, — подтвердил он. — Вот оно что…

Латиф всё ещё стоял в нескольких шагах, спиной к нам. Ишак хрустел чем-то, вытянув губы в сторону куста. Вода журчала меж камней. Где-то за поворотом едва слышно осыпался щебень — это, видать, Громила шарил впереди.