Через полчаса я уже был в ателье на Кузнецком мосту. Лева, бледный и взволнованный, встретил меня у входа.

– Что случилось? – коротко спросил я.

– Его забрали, Владислав Антонович, – зашептал портной, оглядываясь по сторонам. – Вчера вечером. Какие-то люди. Сказали, из-за старого дела.

Я завел его в мастерскую и запер дверь.

– Какого дела? Говори толком.

И Лева рассказал мне историю, от которой у меня похолодело внутри. Эту историю как-то рассказывал Изя, но я забыл. Несколько лет назад Изя был замешан в одной из самых громких и дерзких афер в Москве. Вместе с подельниками, оборудовав фальшивую нотариальную контору, он умудрился «продать» дом московского генерал-губернатора Закревского какому-то богатому англичанину. Когда обман вскрылся, разразился чудовищный скандал. Чтобы замять дело и не позорить Москву перед всей Европой, Закревский приказал гильдии московского купечества компенсировать англичанину все убытки. Купцы заплатили, но затаили злобу.

– И вот теперь, – закончил Лева, – сынки тех самых купцов, что тогда платили, нашли его. Мне передали, чтобы я сообщил вам: если вы не вернете им деньги, которые их отцы заплатили англичанину, они сдадут Шнеерсона в полицию, и он отправится на каторгу. Настоящую.

Я вернулся в гостиницу. Ситуация была патовой. Я сел в кресло и начал лихорадочно думать.

Привлечь Кокорева? Невозможно. Он только-только начал объединять вокруг себя московское купечество для битвы за ГОРЖД. Если выяснится, что его ближайший партнер – подельник известного мошенника, укравшего деньги, репутации Кокорева придет конец.

Обратиться в полицию? Еще хуже. Изя – беглый каторжник с поддельными документами. Любое официальное расследование немедленно вскроет его прошлое. Даже если не обвинят в старой афере, его все равно упекут в Сибирь, и на этот раз навсегда. Не говоря уже о том, какие еще тайны из его бурной одесской жизни могут всплыть.

Нет. Ни Кокорев, ни полиция мне не помогут. Эти купчишки-отморозки все рассчитали верно. Я должен действовать сам. И решать проблему тем единственным способом, который у меня остался. Силой.

Я подозвал к себе Рекунова.

– Степан Митрофанович, – начал я. – Нужны вы и все ваши люди, причем вооруженные до зубов. Изя попал в переплет, и мы едем его спасать.

Он не задал ни одного вопроса, лишь молча кивнув.

Через час мы стояли перед богатым купеческим особняком в Замоскворечье, куда, по сведениям Левы, и увезли Изю. Я, Рекунов и четверо бойцов.

– Дверь вышибаем, – тихо скомандовал я. – Действуем быстро и жестко. Мне нужны все, кто там есть, живыми, но очень напуганными.

Двое людей Рекунова с разбегу ударили плечами в массивную дубовую дверь. Замок вылетел с треском. Мы ворвались внутрь.

В большой зале за накрытым столом сидели пятеро молодых купчиков. Увидев нас, они вскочили, хватаясь за ножи и револьверы. Но они были просто избалованными отморозками, играющими в бандитов. А против них стояли люди, прошедшие таежные войны.

Все закончилось за минуту. Рекунов и его парни действовали без единого выстрела – слаженно, быстро и жестоко. Удар в челюсть, выбитый из рук револьвер. Через мгновение все пятеро похитителей лежали на полу, стеная и корчась от боли, а над ними стояли мои люди с наведенными на них стволами.

– Где он? – спросил я у того, кто, видимо, был главным.

– Да пошел ты! Ты знаешь, кто мой отец? – огрызнулся наглец.

– А мальчик что, папу ищет? – оскалился я и тут же зарядил ему между ног: и больно, и обидно. – А мальчику объяснили, что не надо трогать чужое? – вновь прорычал я. – Если нет, то я сейчас объясню!

Купчик тут же завыл и начал костерить меня, я же нагнулся, приставив дуло револьвера к его колену.

– Считаю до трех, а потом ты станешь калекой, – предупредил я таким голосом, что самому стало немного страшно.

Вот тут наглеца пробрало, он весь задрожал и кивнул на дверь в соседнюю комнату. Я распахнул ее. В маленькой каморке, привязанный к стулу и избитый, сидел Изя. Увидев меня, он издал какой-то нечленораздельный звук, в котором смешались облегчение, радость и ужас.

Я разрезал веревки.

– Ты в порядке?

– Таки почти, – прохрипел он, растирая затекшие руки. – Курила, я знал, что ты придешь!

Я повернулся к похитителям, все еще лежавшим на полу.

– Еще раз, – сказал я им ледяным голосом, – вы или ваши друзья тронете хоть волос на его голове, я не буду вышибать двери. Просто сожгу этот дом вместе с вами. Вы меня поняли?

Они испуганно закивали.

– Пошли отсюда, – бросил я своим.

Мы вышли из особняка, оставив за спиной униженных и перепуганных купчиков. Проблема была решена. По-нашему.

На прииске «Амбани-Бира» наступила осень. Зарядили промозглые дожди.

Владимир Левицкий стоял на крыльце своей избы и с тревогой смотрел на раскисшую, чавкающую под ногами землю. Тайпины с азартом ворочали камни и промывали песок, золота в хранилище прибывало с каждым днем. Но это богатство не радовало, а пугало. В бочках из-под муки уже виднелось дно, запасы пороха и свинца подходили к концу, а Тит с утра до ночи чинил изношенные кайла и лопаты, ругаясь на чем свет стоит.

Левицкий тяжело вздохнул. Он исправно вел учет, следил за порядком. И чувствовал себя сторожем.

«Он бы что-нибудь придумал, – с тоской подумал Левицкий о Тарановском. – Он бы снарядил караван. Нашел бы выход. А я… я просто жду, когда придет зима».

В этот момент, прервав его мрачные мысли, с тропы, ведущей к стойбищу, показался запыхавшийся Орокан.

– Господин Левицкий! – крикнул он, подбегая. – В стойбище гости! С той стороны пришли!

– Гости? – нахмурился Левицкий. – Кто?

– Маньчжуры! Торговцы! На большой джонке пришли. У них зерно, порох, железо! Все есть! Золото берут!

Через десять минут в избе Левицкого сидел «военный совет»: молчаливый и опасный Сафар, кряжистый, похожий на медведя кузнец Тит и рассудительный Захар.

– Мы не знаем этих людей, – начал Левицкий, излагая свои сомнения. – Обычно мелкие торговцы на лодках ходили по Амуру. Разведчики маньчжурского даотая? Если они узнают о нашем прииске, нам конец.

– Порох кончается. Зерно тоже, – ровным голосом ответил Сафар.

– Кайла сточены, заступы ломаются, – прогудел Тит. – Скоро работать будет нечем. Надо идти.

Левицкий обвел взглядом их решительные лица. Он был здесь главным, и ему предстояло принять решение. Преодолевая свою природную осторожность, он кивнул.

– Хорошо. Мы пойдем. Но с максимальной осторожностью. Сафар, Тит, возьмите каторжан. Тайпинов не брать. Возьмем с собой лишь немного золота, для пробы.

Через час небольшой, хорошо вооруженный отряд двигался по раскисшей таежной тропе. Они шли налегке, но тяжело увязая в грязи и переходя вброд ручьи.

Не пройдя и половины пути до стойбища Амги, Сафар, двигавшийся впереди, резко поднял руку, останавливая отряд. Левицкий замер, прислушиваясь.

Сначала он ничего не различил, кроме шума ветра и крика птиц. А затем до его слуха донесся далекий, едва различимый звук. Хлопок. Потом еще один, и еще. Это была не редкая перестрелка охотников. Это была частая, беспорядочная пальба. В стойбище шел бой.

Левицкий и Сафар переглянулись. В их глазах не было страха – только холодная решимость. Левицкий выхватил из кобуры тяжелый револьвер, Сафар проверил затвор ружья. Знаком Левицкий приказал носильщикам залечь в кустах, а сам, вместе с Сафаром и остальными бойцами, начал осторожно, от дерева к дереву, продвигаться вперед, к источнику звука.

Мы вышли из особняка, оставив за спиной униженных и перепуганных купчиков, лежавших среди опрокинутой мебели и разлитого шампанского. Проблема была решена. По-нашему.