Маша проснулась от звука смс. Озираясь, она пошла по темной квартире искать телефон. Телефона, конечно, не было — ни в сумке, ни на тумбочке ни в коридоре. Чтобы его найти, нужно было позвонить на него, а для этого нужно было найти домашний. Стационарная трубка обнаружилась, не севшая. Гриша уже хотел сдаться и повернул в сторону дома. Когда Маша нашла телефон, она долго не могла сообразить, что происходит. А сообразив, сама набрала номер. Что случилось? — спросила она совершенно незнакомого ей человека.
Гриша спросил: Можно вас увидеть? Она назвала адрес и через полчаса она открыла дверь.
Маша бережно проводила его в комнату. Почему то она понимала, что если и бросаться на шею, то не сразу. Она стеснялась его. Он был «чертовски привлекательный», но абсолютно чужой. Гриша тоже стеснялся ее, ее неожиданно буйных распущенных волос, дорогого халата и фарфорового белого лица героинь раннего Голливуда. Они не знали, как начать, чтобы не испортить хороший спектакль в первом акте какой-нибудь нелепостью. И они не спешили. Впереди была ночь, как минимум. Маша придурковато улыбаясь, постелила ему в другой комнате и пошла спать к себе, пожалав спокойной ночи и Гриша тоже пошел к себе. Он не бросился на нее, не стал целовать, а дал волю событиям развиваться своим чередом. «Постелила в гостинной — буду спать». Спектакль обещал абсурдное развитие. Маша закрыла дверь бывшей супрежеской спальни и выключила свет. Они лежали вдвоем в разных комнатах в темной наэлектризованной сексом квартире и почему то не шли друг к другу. Через пятнадцать минут Маша перестала глупо улыбаться. Брови ее взлетели недоуменно вверх. Начало концерта затягивалось, как в московской консерватории. Ну где же гулкие шаги конферансье? Только злобный кашель зрителей и звуки мобильных телефонов. Маша решила сходить в туалет, чтобы пошуршать, напомнить о себе. Хлопки зрителей. Мы здесь, мы готовы. Но конферансье все не выходил. Музыканты стали отвлекаться и хихикать.
Гриша лежал в гостинной и тоже улыбался. Он повернулся на спину и заложил за голову руки. Поза наглого самца. В этой позе он думал о том, кто все-таки победит в этом чертовки привлекательном противостоянии. Когда в коридоре заскрипело, он довольно засмеялся. В приятных думах этих он чуть было не задремал, вот это ему не понравилось. Так можно и лишиться собственного счастья. Такого уличная ведьма не простит. И он взял и стукнул тапочком, чтобы напомнить, что еще жив. Маша прислушалась. На сцену вышла первая скрипка, огляделась по сторонам и поняв что рано, виновато пробралась между рядов обратно за кулисы.
Маша поняла тактику и тоже заулыбалась. Она готовилась к соитию, и настраивалась. Все, тело готово. От переизбытка неизлитой энергии она вдруг вскочила, сделала несколько кругов по комнате и усилием воли загнала себя обратно под одеяло. Прошло еще пятнадцать тихих минут. Странный….. маньяк какой-то, подумала Маша, зажгла лампочку и взяла почитать книгу. Слова в смысл не складывались. Гриша увидел свет в комнате напротив. Что это еще? Нет, на свету он не может. На свету он увидит ее всю, такую прекрасную и оробеет. Еще опозоришься от счастья, чего доброго. Нет, свет не входил в планы Гриши. Вот второй раз можно и на свету. Что это она делает там со светом? Может ножик точит?
Маша опять встала и походила, поймала себя на том, что зевнула. Может он там заснул? Ну и черт с ним, подумала она. Легла в кровать и решительно зажмурилась, пусть зарежет ее. В принципе, ей даже лестно быть зарезанной руками этого непонятного человека. Еще через пять минут он все-таки пришел, и Маша испытала такие ощущения, которые даже не знала, что могут проистекать от любви. В некоторые мгновенья она думала, что умирает, и готовилась встретиться с господом. Твою мать! — нелогично думала Маша перед этой встречей, растекаясь бессмысленной улыбкой податливого тела. Твою мать! Потом она легла, вдыхая запах его тела и ей казалось, что это наркотик, и очень страшно было, что действие его временно. Поэтому она вдыхала запах аккуратно, стараясь распределить его во все уголки мозга, чтобы потом составить обратно из различных частей и попытаться воспроизвести целое.
Ночью она вскочила, было пять. Она в первый раз подумала о ребенке, что он подумает, что скажет. Нужно было срочно переложить Гришу в соседнюю комнату. Она сомневалась, будить его или нет, ей было и жалко и неудобно. Наконец она аккуратно дотронулась до него.
Гриша вскочил и споросоня молча, ничего не спрашивая, направился в соседнюю комнату. По дороге он проснулся настолько, чтобы не дать Маше выйти теперь уже из другой комнаты ровно до 7 часов 45 минут. Маша вышла в коридор в халате, озираясь, но напустив на себя как можно более индиферентный вид. Последи коридора в трусах стоял Алеша.
Мама, кто там? — без лишних реверансов спросил мальчик. Там? — Маша обернулась, как будто тоже хотела рассмотреть….. «Там, там знакомый мой, друг моей подруги».
Алеша смотрел на маму выжидательно и грустно. Маше ударило в висок что-то неприятное. Какое ему дело вообще? Он еще маленький. Где его природная деликатность в конце концов? «Давай, одевайся в школу». Маша в ускоренном темпе оделась, скоропостижно скормила завтрак ребенку и лишь в последний момент зашла к Грише, чтобы оставить ключи. Он все это время аккуратно сидел на диване, одевшись и со скромным видом изображая мужа подруги. Единственное, что он позволил себе… ехидно подмигнуть.
Гриша оказался один в чужом доме, окруженный чужими вещами, здесь было хорошо, хотелось побродить, порыться в шкафах, попить кофе и может быть еще поспать в детской комнате с игрушками и географичекими картами. Но наслаждаться этим странным положением было некогда. Нужно было домой. Гриша боялся, что сейчас, когда расцвело, зазвонит телефон и он зазвонил.
Когда он брал трубку, руки дрожжали. Но вместо Вари или Татьяны Сергеевны услышал голос: служба опросов вас беспокои…
Как это все было неловко. И уйти неловко от этой женщины с припухшими веками и темпераментом вулканической лавы. И не уйти. Гриша быстро оделся, чтобы меньше думать, и захлопнул за собой дверь. Оглядевшись в незнакомом месте, он вытянул руку, чтобы поймать такси. Маша обернулась быстро и теперь ехала домой в предвкушении еще одной порции счастья. Она представляла себе, как они сейчас позавтракают, она сварит ему кофе и даст геркулесовой кашки с клубникой, все ее женское, что она так долго прятала, вылезло наружу, растекшись на поверхности сладкой белой массой. Потом она обязательно отвезет его домой ко всем этим его детям, не жалко — и высадит она его раньше за углом, чтобы не смущать. Она ехала и смеялась своим резко поглупевшим мыслям, хихикала в лифте и никак не могла вставить ключ в замочную скважину. А когда она вошла, она увидела, что в доме никого нет. Тишина.
Варя в эту ночь долго глядела в потолок, она знала что Гриша недолюбливал маму, думала, что он уехал из-за нее и страшно обижалась. Конечно, Татьяна Сергеевна не была обазцом такта, но Гришу она любила искренне, пожалуй даже больше чем Варю, как-то восторженней. Варю она считала обыкновенной и ничего ей не прощала. Грише же охотно позволяла гораздо больше, зная, как тяжело ему приходиться жить в несвойственой для него среде. А он, неблагодарный, не мог потерпеть и дня ее присутсвия и ушел куда-то среди ночи. Наверное, к своему толстому матершиннику Прокопу. И спит там сейчас на сомнительной чистоты простыне и вдыхает запах непосредсвенно Прокопа, который он издает, как и всякий грузный и не очень педантичный человек. Среди этих мыслей Варя вдруг почувствовала боль в спине, наверное роды. Подкрался страх, все-таки больно это, рожать.
А! Вот опять. Ребенок явно хочет наружу. «Но зачем так засаживать в спину то? Ну, хочешь и вылезай, здесь все ждут тебя. А! Черт, прости господи. Твою мать, пресвятая богородица. Это я так. Да твою мать же!» Спину как будто раздирало на части. «Надо будить маму, по-моему началось, как-то быстро. Где же Гриша, с ним рожать не так страшно, и кто меня отвезет? Где то надо такси искать, можно же вызвать наверное. А! Зараза! Что я лежу, так и родить недолго. МА! Твою мать! Ма-а-а-а-а-а! Я рожаю!» Татьяна Сергеевна вызвала скорую. Грише звонить не стала принципиально. Пропуск родов отличный козырь, хватит лет на пять стабильных упреков. Она искренне любила Гришу, но в стоительстве отношений с зятем ей явно не хватало козырей. В пять утра Варю привезли в ближайший род дом. Хотели, как всегда оформить контракт, чтобы родить за деньги в отдельной палате с фикусом, а не в холодном боксе с стальными родовспомогательными инструментами, но что-то не успели. И сейчас хмурая сестра в приемном покое распаковывала бритву, чтобы сбрить Варины русые волосы на лобке, чтобы ребенок не дай бог их не увидел, когда будет вылезать на свет божий. Варя испытала ужас. «39 год какой-то. Где они берут такие бритвы — их уже не делают лет пятнадцать. Почему они ржавые? Боже, как страшно.» Варя легла на кушетку и уставилась в лампу дневного света вокруг которой клубились желто-зеленые подтеки. «Ну что ты трясешься вся?» Спросила усатая мед сестра со слоновьими ногами. Нижняя часть этих причудлвых ног была как штанишки у породистых кур, кожные складки низпадали прямо на синие войлочные тапочки.
