— Ой да ладно вам, кудахтала теща, добродушно посмеивалась. Что вам скрывать то? Скрывать то тут уже нечего давно. Да Гриш?

И не увидев обожаемого зятя уже громче: «Гриш? Поди вот, поешь салатику, Варе то некогда небойсь». При виде кубиков картошки с колбасой, беспомощно плавающих в майонезе в недрах целофанового пакета у Гриши заболел живот. Он хотел сразу выкинуть массу в ведро, но боялся, что теща заметит, поэтому положил в холодильник подальше, чтобы никто не нашел и, не дай бог, не отравился, к компоту же и пирогам у него претензий не было и, укусив один из них с яйцом и капустой, он нашел в себе силы и даже желание улыбнуться гостье.

— А ты что в мокрых бруках? Теща прекрасно знала, что в слове брюки «Р» мягкая, однако так с помощью особенностей речи, ей нравилось подчеркивать свою индивидуальность.

«Вот, блин. Еще ничего не сделал, а уже два раза попался» — подумал Гриша и вышел из кухни, дожевывая пирог.

«А вдруг Маша перезвонит?» Даже со страхом подумал Гриша. «Куда идти? Делать вид, что это с работы? Сбрасывать? Какая пошлятина. Нет. Маша вряд ли перезвонит. И я не буду» — подумал Гриша. Не судьба значит, подумал он и усмехнулся собственному пафосу.

Маша гуляла по дому с трубкой в руке. «Гад какой, а?» Думала она. Сто детей, жена вот-вот родит еще одного, а он туда же, соблазнитель хренов. С другой стороны, если бы он не позвонил, был бы еще хуже. Следовательно, это был он, ее принц (ничего, что звучит отвратительно), но с какой то безнадежной нагрузкой. Сколько у него детей?… Нет, столько детей — это даже не потрахаешься нормально, это как трахать родину-мать. Это какой то секс с отягчающими обстоятельствами. Сразу в нагрузку с угрызениями совести. Черт. А, какой он красивый и рука какая сухая и теплая. Маша ловила себя на том, что превращается в героиню любовного романа в мягкой обложке, растекаясь по квартире розовыми пятнами. Она почувствовала, что ее «бутон раскрылся» или как они там пишут? И посетовала на свой чертов бутон, который почему то раскрывается в самых неподходящих для этого местах.

И вот что теперь делать с ним? Не отвечать на звонки? Искать другого? Другого Маша искала уже больше семи лет. Что-то он не отзывался. Ладно.

Маша легла в постель и предалась греховным сладким мыслям, заранее попросив у Бога прощения, потому что все это не по-настоящему, как она ему, богу объясняла, а до настоящего дойдет еще ли, не известно. Прости господи!

Уже в сладкой полудреме, она вдруг услышала противный громкий детский плач, плач был вызывающим, натужным, сдавленный рев. У Маши резко заболела голова. Она поднялась, включила свет в комнате сына. Сын почти застеснялся своей истерики, по крайней мере растерялся. Привлечь внимание мамы он хотел, а за неимением быстрого результата переборщил, переиграл в изображение деткого кошмара и теперь затаился.

«Ну что?» — растерянно спросила Маша. «Ничего» — насупился Алеша и сделал вид, что спит. Маша стояла и смотрела на сложенное тело ребенка, естественного порыва прижать его к себе, пожалеть, как это было нужно, почему то не возникало. Она села на кровать и стала гладить ребенку спину, почти автоматически, но он, не заметив подвоха, по-детски прижался к ее коленке и заснул. Тогда и Машу посетила настоящая нежность. Она без чувства неловкости забралась к сыну в кровать и крепко проспала с ним до самого утра. Утром разговаривать с бледным ребенком по поводу ночной истерики она не стала, а на всякий случай подмешала ему в апельсиновый сок немного успокоительных капель.

Кирилл уже три дня делал все автоматически, автоматически трахал свою смуглую и удивительно красивую возлюбленную, которая была по профессии стилист-визажист, автоматически ходил на работу, автоматически ни о чем не думал, он весь превратился в тупое болезненное ожидание — ожидание Маши на пороге офиса, которая придет к нему стремительно, будет взволнованно дышать и сбивчиво говорить о том, что все-таки любит только его. Поэтому он и не брал трубку, он не хотел делать свое возвращение домой обыденным, не хотел, чтобы она просто позвонила и сказала «возвращайся». Нет, он хотел, чтобы она, минуя посты охраны, пробираясь по длинным коридорам долго искала его в огромном офисе и нашла в оргомном кабинете, где он сидит во главе огромного стола — красивый и властный. И тогда, когда она попросит его, он не побежит ее обнимать, а скажет ей так спокойно: «Маша, иди домой и не волнуйся, все будет хорошо». И она пойдет, пристыженно опустив плечи. Он себе все так четко представлял, что даже не волновался, что все может пойти как-то не так. Иногда, правда, мысль, что ничего этого не случится, как стрела подползала к самому сердцу. Но Кирилл усилием воли останавливал стрелу, не давал орудию проковырять жизненно важный орган. Получалось довольно удачно. Следующая ясная и холодная мысль о неудаче, приходила лишь через сутки. Сейчас он вновь видел Таню, женщину, которая по непонятным ему причинам говорила, что любит его и смотрела на него коровьим взглядом карьих глаз. В ее присутсвии он еще больше успокоился. Он стал раздевать ее. Она как всегда была податливой, как пластилин и уже начинала постанывать, чем, приятно удивляла Кирилла, привыкшего любить сгусток негативной энергии.

После, Таня вытянулась на кровати, демонстируя смуглое идеальное тело. В воздухе висело молчание. Через минуту его прервал странный слишком тихий звук ее тонкого голоса: «Как у тебя дела с женой?» Кирилл встал, пошел в ванную и там постоял, чтобы отдышаться, а потом увидел свое искаженное ненавистью лицо. «Она не виновата, ни в чем не виновата, она хорошая красивая женщина, она просто интересуется, как дела с женой, хотя это и глупо и неестественно в ее положении, положении при котором хороший ответ не сулит ей ничего хорошего. Ханжа тупая, лицемерка.» Кирилл пытался опять подумать о ней хорошо, «ну просто спросила она, может быть она ничего не имела ввиду». Получилось. Кирилл вышел и увидел ее глаза лани. «Как странно?» Подумал он. «За что она меня любит? Ничего выдающегося в нем нет, как это не прискорбно. Вот Маша действительно могла бы любить его за безумную преданность, но не любила почему то.»

Татьяна Сергеевна решила пожить с Варей до родов. Это было странно, ранее такой щепетильности в семье Клюевых, потомственных крестьян, не наблюдалось. Целый день Гриша упорно делал вид, что работает и только ночью, когда все наконец улеглись, решил покурить, прямо на кухне. Это было так строго запрещено, что когда Гриша все же курил там, никто не делал ему замечания, боясь тем самым подтвердить сам факт нахального поведения. Он уже предвидел, как ему сейчас будет хорошо и спокойно. Но открыв дверь, он увидел там Татьяну Сергеевну, она ела найденный на дне холодильника салат вилкой прямо из длинного пакета, ее желтоватая рука была по локоть в майонезе. Когда вошел Гриша, она как раз облизывала палец.

— Чревоугодие, знаю — виновато сказала Татьяна Сергеевна

Хочешь со мной? Тут много еще — сказала она, как доказательство выставив пакет вперед. Ком из желудка поднялся прямо к горлу, начало тошнить. Гриша слегка побледнел. Ты чего? — спросила теща.

— Спасибо, что-то тошнит, пойду пройдусь, Татьяна Сергеевна— сказал Гриша и, быстро натянув штаны, кеды и шапку вышел из дома.

Варя в это время вертелась в кровати, ей казалось, что вот-вот начнутся схватки, спина ныла не то от приближающихся родов, не то от непосильного груза, который ее спине приходилось навешивать на себя почти каждый год.

Гриша вышел на улицу, воздух был морозным. Живот болел, поэтому ходить ногами было тяжело, а сидеть — холодно. Он уже жалел, что вышел и теперь ему некуда податься. Если пойти домой, Варя начнет суетиться, причитать. А теща будет говорить, что язва оттого, что Гриша не ест суп и не верит в Бога. Тогда Гриша написал всего три слова. «Можно Вам позвонить?» И нажал на «сенд», чтобы не передумать.