А родных его — матери, сестры — не было уже в живых. Они погибли в немецкой неволе.

Младший брат, служивший в советских войсках в Германии, только тогда поверил, что Алексей жив, когда тот прислал ему фотографию, заверенную в части.

Лишь спустя двадцать один год встретился Алексей с той, о ком он вспоминал в ночь высадки десанта.

Прошла юность, отгорела в грозном пламени войны любовь.

У каждого из них была теперь своя семья, да и жили они на расстоянии тысяч километров друг от друга.

А вот встретились вновь в Петродворце, у здания школы на улице Аврова, где учились когда-то.

Он дал ей давний снимок… «Не похож

Я на того, с кем ты рассвет встречала?»

И передернувшая губы дрожь

Волненье человека выдавала,

Да колотилась жилка у виска

Того, кто умер и родился дважды,

А у нее в глазах была тоска,

И о любви сгоревшей думал каждый.

1966 г.

Его помнит Милан

Мимо светлых дворцов, мимо серых кладбищенских стен,

По Италии, желтой от солнца и синей от моря,

Мы прошли, вспоминая балтийца, попавшего в плен,

Коротавшего здесь в одиночке жестокое горе.

По таким же дорогам шли узники в скорбных рядах,

Капли крови горячие почва сухая впитала,

Где сегодня закатное солнце на спелых плодах

Отражается в меркнущей бронзе сиянием алым.

Да, мы тоже оттуда, мы помним суровый Кронштадт,

Где уходят на запад суда от крутого Буяна,

Где о храбром бойце, что уже не вернется назад,

Вспоминают друзья под печальную песню баяна.

Он погиб, защищая тебя, итальянский народ,

От гнетущего душу позора, от гибельной скверны,

И шиповника огненный цвет над могилой встает —

Благодарная дань моряку от товарищей верных.

Нам, седым, петергофский десантник годится в сыны,

Прислоните же к камню, где рдеют осенние розы,

Привезенную нами сюда от кронштадтской стены,

Дорогую для сердца матросского ветку березы!

1971 г.

Если бы начертить пути скитаний петергофских десантников по кровавым полям войны, они протянулись бы на тысячи километров.

От дорог в партизанских лесах России их маршруты идут в Восточную Пруссию, в Австрию. Но, пожалуй, самый дальний из всех пока известных нам маршрутов прочертила бы стрела необычного пути кронштадтского моряка Василия Веселовского. Того самого Веселовского, с которым мы расстались, когда бойцы отряда Ворожилова уничтожили в Петергофе фашистскую агитмашину.

Мы не знаем точно, как вышел из Петергофа этот человек. Быть может, он вместе с бойцами пехоты прорвался к нашим частям у Ораниенбаума. Может быть, долгими часами прячась в камышах за камнями прибрежной полосы в балтийской холодной воде, сумел миновать Урицк, выйти из окружения с бойцами 6-й бригады морской пехоты. Ведь, по свидетельству комиссара бригады Ксёнза, были и такие…

Единственное нам известно: Веселовский в ноябре 1941 года находился в Балтийском флотском экипаже. Оттуда он вновь ушел на передовую, па Пулковские высоты, где красноармейцы и краснофлотцы отбивали одну за другой ожесточенные атаки фашистов.

У Веселовского, ленинградского мастерового, парня с набережной реки Фонтанки, было одно желание: отстоять свой родной Ленинград.

Здесь, как и в Петергофе, он чувствовал, знал: Ленинград за его плечами. Суровый, многотрубный, словно дредноут, город, в котором Ленин в 1917-м возвестил победу Октября.

Моряк стрелял из автомата по врагам до последнего патрона, до той минуты, пока фашистский снаряд не разорвался поблизости и что-то черное, обжигающее, душное не швырнуло балтийца навзничь, засыпав мерзлой землей.

Потом был плен, страшный, гнетущий, переброска из лагеря в лагерь, сознание того, что тебя пытаются превратить в раба, бессловесное существо с многозначным номером.

Но не таким был Василий Веселовский.

Несколько раз совершал он побеги, но неудачно. Моряка ловили, нещадно избивали… И все же враги не смогли сломить его волю. Что давало Василию веру, внутреннюю силу? Память о свободе, о детстве, о том, что вошло в каждую клеточку его сознания.

«Мы не рабы. Рабы не мы…» — эти слова жили в нем с детства. И здесь, на «аппеле», когда их, голодных, в одежде каторжников, выстраивали для переклички, и в долгие часы бессмысленного, унизительного труда, и ночью в ящике черных нар, напоминавшем гроб без крышки, он повторял про себя: «Я не раб!»

В лагере люди не называли своих настоящих фамилий, своих профессий. Только самым проверенным, близким товарищам открывались — кто ты, откуда… Так требовали правила конспирации. Веселовский и в лагере был в числе самых непокорных. Там он обрел тех, кому верил, как самому себе, от которых мог не таиться.

Среди них был неунывающий рябоватый паренек. Фамилия у него была странная: Черный. Веселовский сперва даже подумал, что это кличка.

— Нет, в самом деле Черный я, и мой отец, и дед. А звать Семеном. Меня под Вязьмой взяли…

С Черным Василий стал неразлучен. Рядом спали, вместе ходили на работу.

Вскоре к ним присоединился третий — стрелок-радист с подбитого самолета Андрей Петров.

Теперь, уже втроем, они стали замышлять побег. Экономили, тщательно прятали каждый кусок эрзац-хлеба. Решили, что, когда погонят на работу в каменоломни, Петров высмотрит там место, где они втроем смогут укрыться, пока пленных поведут обратно.

А потом… На каменоломнях, после окончания работ, оставалась совсем небольшая охрана. Веселовский и его товарищи предполагали, что там будут всего двое или трое часовых, рассчитывали напасть врасплох и перебить их.

Казалось, все было подготовлено. Но произошло непредвиденное. Накануне намеченного дня побега всех заключенных выстроили возле бараков. С правого фланга отсчитали пятьдесят человек.

Под усиленной охраной их отвели в сторону. В этой полусотне оказались Веселовский, Черный и Петров.

Прошел слух о том, что фашисты в отместку за свое новое поражение на Восточном фронте расстреляют эту группу.

И тогда заключенные, тесно прижавшись друг к другу, запели «Интернационал».

Фашисты били беззащитных люден.

Нескольких тут же, на месте, застрелили, а остальных загнали в отдельный барак. Здесь каждому на руки были надеты стальные браслеты. Затем пленных построили по двое и повели по обледенелой дороге, прикладами загнали в товарный вагон. Поезд тронулся.

Гремели по стыкам рельсов колеса. Долгие, многочасовые остановки. Обрывки чужой речи. И снова равномерный, долбящий душу стук колес: «Про-па-дешь, про-па-дешь, про-па-дешь…»

И как бы наперекор этому гнетущему стуку Василий Веселовский, приподнимаясь на локтях, начал читать друзьям стихи. Он любил стихи с детства, знал наизусть строки Пушкина, Есенина, Блока, а здесь, в этом страшном мире уничтожения, поэзия была особенно нужна людям.