— Вы же обещали читать только стихи о любви! — звонко объяснила на весь зал какая-то бойкая девица.
По спине Грезина потекли противные струйки пота. Его возмущали администраторы филармонии: куда они, черти, подевались? Пришлось ему снова извиняться.
После этого нового промаха вечер и вовсе пошел набекрень. «Лишь бы дотянуть до конца, не дать разыграться скандалу», — думал Дмитрий Афанасьевич. Самомнение мешало ему признать свой собственный провал. Он и теперь обвинял во всем недругов во главе с Погорельцевой.
Он не мог не следить за ней и за всей группой людей, которые продолжали оживленно беседовать, жили на вечере, так сказать, «частной жизнью» и, очевидно, замышляли новые козни.
«Черт возьми, они своего добились, вечер испорчен. Надо найти подходящий предлог и прикрыть волынку, уже нет сил и терпения».
Грезин ждал помощи от администраторов филармонии. Пусть хоть немного утихомирят аудиторию. По его наблюдениям, Петя Мазнин уже третий раз помчался за помощью.
Никогда еще Грезин не чувствовал себя так худо. Слушателей словно кто-то специально подобрал, они были настроены скептически, ловили каждый его жест, каждую промашку. Вот он машинально потрогал записки и, будто обжегшись, отодвинул от них руки. Это движение немедленно вызвало реакцию.
— Может быть, в самом деле перейти к ответам на записки? — насмешливо посоветовали из зала.
Грезин хотел использовать эту реплику, хотел пожаловаться: мол, кое-кто пытается сорвать его вечер, но не успел. Наконец-то появился администратор.
— Товарищи, нас удивляет ваша игривость. Артисту трудно читать, трудно сосредоточиться. Шум, невнимание. Прошу тишины. Ответы на записки, как всегда, в самом конце вечера.
В наступившей полной тишине Дмитрий Афанасьевич продолжил чтение. Читал он без подъема, с большим напряжением, тускло и невыразительно. Зал снова наполнился гулом.
Погорельцева смотрела на Грезина, на молодые лица слушателей и мысленно вела с ним и с аудиторией разговор по душам:
«Грезин полагает, я уверена, что из-за чьих-то козней не ладится его вечер. А дело-то в другом, в том, что в зале уже уловили или просто узнали всю кощунственную фальшь его декламаций о любви, о верности и чистоте отношений…
Грезин нравился многим, кое-кому нравится и сейчас: веселый красавец, рубаха-парень, полный сил и радушия добряк, готовый на все ради своего ближнего. Все это бутафория: улыбка у него служебная, актерская, и вовсе он не добряк, никого он сроду не любил и не любит, кроме самого себя. Из любви к самому себе он во время войны оказался здесь, в нашем крае, далеко от фронта, когда все наши близкие отдавали жизни за Родину…
Вы, Грезин, часто смеетесь надо мной и называете старой перечницей. Да, я старая женщина, но я знала в жизни то, что не дано знать вам: большую любовь. У меня была семья, муж и два сына, они погибли на фронте. Об этом вы не знаете, хотя мы с вами работаем рядом уже не один год…
Вы не лишены способностей, и голос у вас бархатный, однако вы не артист, Грезин, вы плохой артист, так как вы очень плохой человек. Я верю: настоящий артист прежде всего хороший человек…
Вы влюбились в грезинский голос, он так задушевно читал вам стихи и рассказы о святой любви. А ведь он выпивоха и бабник, областной донжуан с пустой душой, что он понимает в любви? Он надругался над своей семьей, над женой и ребенком, и даже из народного суда не постеснялся устроить дешевый спектакль. И сегодня мы слушаем его, прощаем ему фальшь и кривлянье. А почему? Откуда у нас терпимость, застенчивость перед такими людьми, способными спекулировать искусством, любовью, самыми святыми вещами. Мы долго в нем заблуждались; и жена его — умный хороший человек, и все его товарищи по коллективу. Но теперь-то раскусили до конца. Почему же миримся с ним, с его неискренностью, обманом, бессовестностью?.. Не понимаю я этого, не понимаю…»
Такую речь про себя произнесла диктор Погорельцева. Потом, огорченная, поднялась и пошла к выходу. Вслед за ней, как по сигналу, довольно дружно стали уходить и другие. Грезин с каким-то сложным чувством облегчения и недовольства проводил взглядом свою недоброжелательницу.
— Товарищи, вечер еще не кончился. Дмитрий Афанасьевич будет отвечать на записки! — администратор снова возник перед залом.
— Я не буду отвечать на записки! — вдруг рассердился Грезин.
— А в чем дело? — громко спросил кто-то басом. — Мы хотели бы послушать.
Дмитрий Афанасьевич погрузился в молчание и после довольно продолжительной паузы объяснил:
— В записках нет ни одного вопроса, касательно поэзии, лирики, творчества наших поэтов. Товарищей почему-то интересует моя личная жизнь, а я сегодня не склонен говорить по сему поводу.
Зал зашумел, раздался пронзительный свист. Грезин вздрогнул, ощутив свист как сильный удар по лицу. Пулеметно застучали покинутые сиденья. Слушатели повалили к выходу.
— Возьмите записки на память, пригодятся! — заорал тот же дотошный бас.
Грезин повернулся и выбежал со сцены. В бесконечных закулисных переходах он заблудился и никак не мог найти выход. Встретившийся пожарник показал, куда идти. Дмитрий Афанасьевич в сердцах изо всех сил толкнул ногой дверь и очутился в вестибюле, среди толпы выходящих людей.
Грезин обратил внимание: слушатели отчужденно расступились, пропуская его. Никто ему не улыбнулся, не обратился с каким-нибудь словом или шуткой.
На улице Дмитрия Афанасьевича обдул прохладный ветерок. Приятель догнал его и взял под руку.
— Утри лицо, ты весь мокрый. Слушай, почему ты не ушел раньше, как только начался шум? Стоял растерянный, истукан истуканом. Никогда таким тебя не видел.
— Нет, ты только подумай: сорвали мой вечер! — взорвался Грезин. — А все она, эта моя напарница, ханжа в святоша. Я ей этот вечер припомню, припомню, она у меня попляшет.
Петя залился своим тонким лающим смехом.
— Ну, кому ты грозишь и за что? Слушали тебя скверно, однако кто виноват? Ты сам. Тебя было не узнать. Скованный какой-то, неуверенный. Промах за промахом, накладки одна за другой.
— Э, ты ничего не видел, значит, и не понял. Эта компания моих сослуживцев во главе с Погорельцевой. Это они, они всему причина!
— Ты разгорячен и должен успокоиться. Вечер неудачный, что верно, то верно. Конечно, неприятный факт. Ну и что? Будет у тебя еще много вечеров всяких — хороших, средних и плохих. Ты уж очень избалован, милый мой. Сказать по совести, твои сослуживцы и Погорельцева вели себя как раз вполне лояльно. А могли бы ого-го! Временами я просто боялся. Кто-нибудь, думаю, обязательно выскочит с демагогией. Они же чертовски злы на тебя и знают все твои грехи.
— Они и так все испакостили. Шум, смех, издевки, этот свист в конце. Форменная катастрофа! Теперь весь город узнает о моем провале. — Грезин чуть ли не стонал. — Попробуй организуй новый вечер. Черта с два! Так что же прикажешь делать — уезжать отсюда?
— Ни в коем разе! — Мазнин даже замахал на него руками. — Какая катастрофа, что ты? Все уладится и рассеется, словно и не было неудач и неприятностей. Ведь все улаживается и рассасывается со временем. Тебе нужно притихнуть на время. Не высовывайся пока, помалкивай. Нишкни, как говорится. Сдается мне, что ты со своим чтением о любви рановато вылез. Люди взбудоражены твоим судом, судьбой Катерины, сплетнями об Ольдое. Ведь есть все это! — очень убедительно, логично рассуждал бывший администратор музкомедии. — В общем, все образуется. Помнишь, Данила нас вразумлял: если гроза, надобно спрятаться? Умные люди всегда так поступают.
— Так ты полагаешь, не так уж страшно? — спросил с надеждой Грезин.
— Абсолютно ничего страшного! Плохой вечер, и только. Время пройдет, браток, шум-гам уляжется, и ты возникнешь, будто свежий огурчик. Конечно, нужны такт и тактика. О любви и всяких святых вещах воздержись читать. Не дразни гусей. Читай что-нибудь индустриальное, железобетонное. Одним словом, Митя, лозунг прежний: не падай духом об землю.
