— Напомню тебе мудрую пословицу: баба с возу — кобыле легче.
— Я лучше тебя знаю Катерину, — возразил Грезин. — Она больше меня не потревожит.
Петя Мазнин рассмеялся. Смех у него был тоненький, с каким-то взлаиванием — несколько неожиданный для толстого человека с брюхом и мощной красной шеей.
— Знаешь, я поначалу струхнул, — признался бывший администратор. — Напрасно, думаю, Грезин не потребовал суда при закрытых дверях, раз есть такое право. А суда, считай, и не было. Состоялось небольшое представление, которое только прибавит артисту Грезину популярность. Публика ничегошеньки не поняла, если не считать той бабы, что провизжала что-то о мелодраме.
— Пустое, какая-нибудь психопатка, брошенная мужем, — поморщился Грезин. — Вот ты сказал о представлении. Я о нем сейчас и думаю.
— То есть? — не понял Петя.
— Иди к Даниле Ефремовичу в филармонию и договаривайся о моем вечере. Надо всем показать: ничего с Грезиным не случилось, дела его обстоят нормально. При таких обстоятельствах успех вечера обеспечен, понимаешь? А что еще нужно скромному артисту? Всего лишь чуток одобрения и толику славы.
— Не опасно это, Дмитрий? Будут ведь, наверное, вопросы, не боишься?
— На все вопросы сумеем ответить. Все-таки это не суд, полегче. Если будут особо каверзные записки — замолчим их, сунем в карман. Эх, милый, публика-то воистину ни черта не понимает, ты справедливо заметил. Словом, действуй.
Петя Мазнин, не откладывая, отправился в филармонию и, разумеется, договорился обо всем с Данилой Ефремовичем, их старым знакомым. Вскоре вновь были расклеены афиши о новом творческом вечере Дмитрия Афанасьевича Грезина.
11
Мастер слова вышел на сцену и заулыбался: зал филармонии был переполнен, встретили его аплодисментами. Конечно, он не ошибся: отношение к нему не переменилось.
Грезин откинул назад свисавшую на лоб живописную прядь, прищурил глаза, быстро взглянул куда-то вдаль, потом перевел взгляд кверху, постоял так в молчании и сказал:
— Хочется сегодня читать по вольной, так сказать, программе. Вернее, без программы. Давайте отдадимся настроению. Будем читать и слушать только то, что очень нравится — вам и мне. Обязательно для вечера одно: читать только стихи. И обязательно второе: читать только про любовь. Согласны?
Снова захлопали. Грезин хотел начать с Блока и с Есенина, передумал и прочел недавно опубликованное в толстом московском журнале стихотворение никому не известного молодого поэта. Как и ожидал Дмитрий Афанасьевич, это наивное и взволнованное стихотворное объяснение в любви очень понравилось — хлопали в ответ усердно. Вместе с аплодисментами появились первые записки — Грезин принял их из рук зардевшейся от смущения девушки, сидевшей в первом ряду возле Пети Мазнина.
Проверенные много раз на вечерах стихи Симонова, прочтенные один за другим, не подвели и на этот раз. Казалось, все шло хорошо и Петя Мазнин имел основания довольно улыбаться. Но сам Дмитрий Афанасьевич испытывал какое-то непонятное, безотчетное чувство нарастающего беспокойства. Раскланиваясь в ответ на очередные аплодисменты, Грезин пристально поглядел в зал и вдруг заметил: немало людей, сидящих в третьем, четвертом, пятом рядах и, возможно, дальше, вовсе и не думают хлопать. В сумраке зрительного зала Дмитрий Афанасьевич разглядел характерное и столь неприятное ему строгое, неприветливое лицо Погорельцевой, а возле нее сослуживцев из радиокомитета и знакомых из газеты. Они сидели кучно, занимая места середины, как раз напротив Грезина.
Потом Дмитрий Афанасьевич рассказывал, будто с этого момента стал рушиться его вечер. Паузы в чтении затягивались, он никак не мог сосредоточиться и решить, что читать. Его обеспокоило и разозлило, что эта немаленькая и, видимо, враждебная группа людей плохо слушала его, переговаривалась и пересмеивалась.
Про себя он решил: «Не буду на них обращать внимания». А сам ничего не мог с собой поделать, все время следил за ними.
В какой-то момент ему показалось, что он добился перелома в вечере. Он потрогал записки на столике, отпил глоток воды и, тряхнув головой, объявил: «Буду читать любовную лирику поэтесс разных поколений». С этими тщательно отобранными стихами он выступал и раньше, знал силу их воздействия. Но непривычное чувство неуверенности владело им, он всматривался в публику, прислушивался и различал отчетливый, ни на мгновение не утихающий гул. Дочитав до конца третью или четвертую вещь, Дмитрий Афанасьевич вытер мокрый лоб и перешел к испытанным, честно служившим до сих пор его успеху щипачевским стихам. Но и они почему-то отказали на этот раз, вернее, не выручили полностью. Грезин не только на слух, всей кожей тела ощущал, как слабеет, рвется его контакт с аудиторией — она словно отмирала для него по частям. Обычно при чтении со сцены приходилось долго раскланиваться и выжидать, пока прекратятся аплодисменты. Сейчас он даже не успевал отдышаться — приходилось спешить, сразу начинать новое стихотворение, дабы пауза слишком не разрасталась, не становилась мучительной, нетерпимой.
Вдруг он решил перейти на прозу. Чтение, скажем, фрагментов из «Аси» позволило бы занять аудиторию не меньше, чем на полчаса и вообще облегчило бы его задачу. Правда, он вспомнил свое обещание читать только стихи, но подумал, что люди в зале об этом его обещании уже забыли.
Однако зал все помнил и весьма весело зашумел, едва он объявил название тургеневской повести. Его «враги» в центре бестактно засмеялись. Кажется, именно кто-то из них зычно крикнул: «Чур, не нарушать условия!»
Грезину пришлось дать отбой, извиниться, пошутить насчет склероза.
Промах Дмитрия Афанасьевича, разумеется, сказался на атмосфере вечера. Порции хлопков после каждого чтения заметно уменьшились и по ощущению самого мастера слова приобрели явно иронический характер. Зато все нарастали, все увеличивались горстки записок на столике возле Грезина и на краю сцены у его ног. Милая застенчивая девушка сбежала из первого ряда, видимо не выдержав нагрузки, и теперь записки по одной приносили разные люди, каждый раз неожиданно возникавшие перед Грезиным из полутьмы зала. Грезина раздражал, нервировал непрерывный этот приток вопросов от публики, и ему теперь уже не казалось, что он сумеет легко с ними разделаться. Слава богу, их очередь настанет в самом конце вечера. Записки беспокоили и Петю Мазнина — он сокрушенно качал головой при виде каждой новой записки и жевал толстыми губами, произнося, очевидно, свои обычные слова ободрения: «Не робей, Митя, не падай духом об землю».
«Да, только не теряться, не отступать, обязательно взять верх», — сказал себе Грезин. Ему показалось, он нашел выход.
Вам, кто любим, влюблен самозабвенно,
Желаю я, желаю двум сердцам
Сберечь доверие и откровенность —
Без этого жить больно, знаю сам.
Именно это стихотворение Щипачева могло, по мысли Дмитрия Афанасьевича, изменить настроение и ход вечера. Как ему казалось, он прочел стихи лихо, с жаром и страстью — особенно заключение: «Без этого жить больно, знаю сам». Расчет не оправдался. Видимо, зал уловил неискренность и манерность этой надрывно выкрикнутой фразы.
Откуда-то с балкона, из задних рядов пошел небольшой прилив хлопков, его тут же встретила и поглотила широкая волна шума. Она теперь не стихала, эта волна, и не уходила из зала, наплывы ее двигались вперед и назад и каждый раз успешно гасили возникающие как дань громким именам поэтов вежливые аплодисменты. В лихорадочных поисках какого-то выхода из положения Дмитрий Афанасьевич вспомнил знаменитого Теркина. Он любил и умел читать эту поэму. «Теркин выручит», — решил он обрадованно.
Нет, не выручил Теркин. В ответ на чтение раздался шум и смех. В чем дело, стихи Твардовского не нравятся? Грезин пожал плечами, недоумевая. Слушатели пристально за ним следили и снова засмеялись.
