Вдруг она вздрагивает, как от удара: ее напугал громкий мужской голос. Кинулась к крыльцу, вбежала в дом и рассмеялась — черт возьми, это радио! Подошла к приемнику, чтобы выключить — и замерла, очень тронула первая услышанная фраза: «Почем знать? Может быть, твой жизненный путь пересекла настоящая, истинная любовь, о которой не может не мечтать каждая женщина».

…Вся мокрая стояла я в пустом домике, стояла и не могла тронуться с места, пока другой голос — обыденный, лишенный всякой приподнятости, женский деловой голос — не объявил, что артист Дмитрий Грезин выступал с литературной композицией по рассказу Куприна «Гранатовый браслет» и краевой радиокомитет просит посылать свои отзывы.

Вы когда-нибудь бывали на Ольдое? Наверное, нет. Первая здешняя достопримечательность — сопки. Куда ни глянь, здесь всюду громоздятся круглые и островерхие сопки, до самых макушек поросшие соснами и елями. Вторая достопримечательность — горная быстрая речка Ольдой, пересекающая долину; через эту бесконечную речку я строю свой первый железнодорожный мост. Третья достопримечательность: на каждом шагу горячие радиоактивные, излечивающие от всех болезней источники. Излечивают ли они что-нибудь в действительности — судить не берусь, так как ни разу в жизни не лечилась, но что источники эти горячие, словно кипяток, за это ручаюсь. Они остаются горячими даже в самую свирепую пору зимы, и никакой мороз не может их остудить. Видели бы вы, как пробиваются они сквозь любую толщу снега и стоят в неподвижном прозрачном воздухе нежно-белой колоннадой, поддерживающей собой весь бледно-голубой небосвод. И в связи с этим несколько домиков или солиднее — «корпусов» — санатория.

Вижу вашу усмешку. И верно, есть над чем посмеяться. Слишком «красиво» я написала, верно? К тому же некстати припутала зиму, когда сейчас июнь. Да и похоже вроде на приглашение приехать и взглянуть на Ольдой. Похоже? Меня аж в краску бросило, ведь и мысли такой не было у меня! А если бы и была такая мысль? Вы сюда не приедете. Незачем и некогда.

Я написала вам про сопки и сосны, про суровость Ольдоя только для того, чтобы вы сами удивились, как странно было то, что мне приснилось после грозы, после вашего голоса.

…Город у моря, мне совсем не знакомый. Я иду по улицам и не столько вижу, сколько чувствую: они шумны, веселы, нарядны. Узорчатые бронзовые изгороди, сквозь них тянутся розы и другие, совсем не известные мне, но прекрасные цветы — они словно обижены, что их не срывают. На небе луна круглая и ровная, как в мультипликациях. На нее наплывает большое облако, и тогда ярко разгораются звезды. Они стекают вниз прямо в море и, скопившись вместе, так сверкают, что больно глазам, можно ослепнуть. И море ворчит, рокочет, обеспокоенное этим сиянием…

Простите меня за бестолковое письмо. Я уснула, когда голос ваш еще звучал в ушах, а проснулась с ощущением праздника в душе. Все во мне поет, радуется неизвестно чему, ждет неизвестно чего, и это все оказалось невозможным удержать в себе, как невозможно и передать неподатливыми, неуклюжими словами. Однако пусть письмо идет таким, каким написалось сразу…

Я благодарю вас, радуюсь тому, что вы живете в нашем городе и существуете вообще. Спасибо, много раз спасибо, будьте здоровы и счастливы».

2

Дмитрий Афанасьевич не сразу понял, от кого это письмо. «Феня Калинина», — спокойно прочел он и снова, в который уже раз, вернулся к самому письму, поэтическому, полному волнения и радости, несмотря на неумение выразить словами свои чувства.

«Искусством я пробудил в ней желание любить, а может, просто любовь», — думал Грезин, играя листками, исписанными угловатым и крупным, еще школьным почерком.

Снова взглянув на подпись, Дмитрий Афанасьевич ахнул, — он догадался, чье послание, наивное и восторженное, держал в руках. Его прислала та самая Феня Калинина, чья история была известна всем горожанам. Десять лет назад, вскоре после своего приезда на Дальний Восток, Грезин присутствовал на митинге, посвященном разгрому фашистской армии под Сталинградом. Председатель городского Совета Голощапов известил собравшихся о том, что в битве за Родину погиб их земляк Герой Советского Союза Калинин. «Мы все, сколько нас есть в городе, — заявил тогда Голощапов, — обязаны заменить отца двенадцатилетней сиротке Фене Калининой. И это будет только справедливо, ведь майор Калинин отдал свою жизнь, защищая нас от фашистских захватчиков».

Дмитрий Афанасьевич вспомнил: в прошлом году, под наблюдением своего коллективного отца, Феня защитила диплом в железнодорожном институте. Теперь она инженер и работает на строительстве железной дороги, ответвляющейся на север от действующей магистрали. Грезину однажды показали Феню на баскетбольной площадке, и он запомнил ее возбужденное игрой лицо и ловкую фигуру, вытянувшуюся в прыжке за мячом.

Письмо Фени взволновало Дмитрия Афанасьевича как художника, увидевшего в неожиданном послании свидетельство неотразимой силы слова. Оно растрогало его просто как отзывчивого человека и оно польстило Дмитрию Афанасьевичу, он вовсе не лишен был мужского тщеславия, неутомимого желания нравиться молоденьким женщинам.

Грезин не имел права разглашать письмо — Феня прямо просила его, чтобы он «не показывал никому, ни одной душе».

Дмитрий Афанасьевич и не хотел никому показывать трогательное письмо, да уж очень взбесила его Погорельцева! В конце концов, ничего худого он не сделал: фамилии Фени он не назвал, никто не знает, кто прислал ему такой замечательный отклик.

Грезин умолчал также и о другом: о своем ответном письме в Ольдой. На подобные обращения трудно не отозваться, и Дмитрий Афанасьевич откликнулся на него, но признаться в этом он не решился бы даже самому близкому другу.

Он писал Фене: ее драгоценный подарок разволновал его до слез и прибавил ему душевных сил. Он восхищен глубиной ее чувств, ее умом (кстати, он всегда считал, что женщины лучше мужчин понимают искусство, тоньше и вернее о нем судят). Пусть она разгневается на него, но он не может себя сдержать и признается ей: он встречал ее в городе, издали любовался ею, и образ ее запал ему в самое сердце. Никогда он не осмелился бы сказать об этом, если бы не ее письмо. Пусть теперь Феня знает: он мечтает — да, да, мечтает! — о встрече с ней, и, если она разрешит, он приедет в Ольдой хоть на один день, хоть на час, хоть на одну минуту, чтобы взглянуть на нее и перемолвиться словом. Кстати, ему предлагают путевку в ольдойский санаторий… Разумеется, без ее разрешения он не осмелится приехать.

Что Феня отзовется немедленно, в этом Грезин был уверен. Прошла неделя, вторая, третья, а письмо от нее не приходило. Дмитрий Афанасьевич огорчился, почувствовал боль — возможно, то была боль ущемленного самолюбия. И он перестал ждать ответа от Фени: «Ну, нет так нет». Поездка в Ольдой отпадает. Грезин решил провести отпуск на Черноморском побережье и в Москве, куда уже давно влекли его честолюбивые мечты, где жаждал он применить свои силы в громадном масштабе всесоюзного радио.

За сборами в далекое, из конца в конец страны, путешествие застала Дмитрия Афанасьевича новая весточка из Ольдоя.

«Я не ответила сразу, простите, — писала Феня. — Ваше письмо ошеломило меня. И я хотела сама разобраться. Вы говорите о своем чувстве ко мне. Поймите, мне трудно в это поверить. Но такому человеку нельзя не верить. Не ошибаетесь ли вы? Я же простая, обыкновенная девушка.

Я совсем растерялась. Признаюсь вам тоже. Еще студенткой-первокурсницей вместе с подружками я бегала на ваши чтения в филармонию (помните, вы читали Симонова?). В нашем институте было полно ваших поклонниц.

Скажите, есть ли у вас семья? Это письмо лишило меня покоя. Не знаю, не знаю, что и думать. Приезжать, во всяком случае, не нужно, — я не хочу этого, не хочу…»

«Дурочка, она втрескалась по уши и сейчас без ума», — самодовольно и не без злорадства заключил Дмитрий Афанасьевич. Он сразу ответил Фене письмом, рассеивающим все сомнения, и засуетился, захлопотал — быстро оформил отпуск, достал путевку в ольдойский санаторий и билет. Его сослуживцев удивило внезапное решение Грезина тотчас ехать в Ольдой.