Лабораторию называют его царством. Отношение к «царству» двойственное: неприязнь к руководителю и уважительность к умственной деятельности лаборатории. Кстати, и у Бориса с его товарищами отношение к лаборатории двоякое — интересно, что там делают девочки, однако из-за «типа» они готовы возненавидеть и лабораторию. Он слюнявый ухажер, обожатель хорошеньких, а над нами любит насмехаться. Заходить в девичью светелку (еще и так зовут на заводе лабораторию) опасно, можно свободно нарваться на издевательские остроты и хамство «типа».
Два дня праздников Лена и Марина не виделись, накопилась уйма новостей. Марина что-то невеселая, а у Лены настроение приподнятое, праздничные дни были необыкновенные. Правильно сказал Дронов: заводские разделили с нами не только работу, но и праздники.
— Кроме тебя, Маринка, и твоего Арки пришли все и на вечер шестого, и на демонстрацию. Шли через весь город, часто останавливались, пели и плясали, я оттопала ноги. Когда возвращались с Красной площади — сил уж не хватило, насилу дошла до Трубной, и Борис зазвал к себе домой. Знаешь, мальчики были нарядные. Борис щеголял в костюме. Первый костюм в его жизни, можешь понять! Родители купили в счет премии. К нему очень идет, совсем другой человек, фигуру здорово подчеркивает. Ваньке тоже мать купила брюки и синюю рубашку — немарко и прилично. Костя и Яшка в новом. Ну, им-то костюм не в новинку.
— Что вы шепчетесь? — громко спросила Галя. Лаборантки от неожиданности вздрогнули. — Говорите нормально, ведь его же нету.
— Я рассказываю, как мы праздновали, — объяснила Лена. — Все понравилось нам. Клуб небольшой, не Дворец культуры, но обставили хорошо: цветы, лозунги, фотографии. Доклад Пряхин делал, даже Ваня похвалил. Интересно рассказывал Семен Федорович: завод организовали во время империалистической войны, когда немцы перестали продавать нам лекарства. Можете себе представить, девочки: аспирин варили в ведре, и он получался черный. В таком виде и отправляли на фронт, где возьмешь другой-то? С 1927 года завод стал похож на завод, привезли автоклавы и оборудование настоящее. Пряхин сказал: конечно, первая пятилетка даст новый толчок заводу. И про нас намекнул: пришли новые кадры, с ними можно поднимать производство.
Премировали и Бориса, прямо на вечере выдали ему премию за рационализацию. Мы до того хлопали, что ладони опухли. Большую премию отвалили: четыреста пятьдесят рублей! Борис никогда столько денег не видел, прямо растерялся. Он и отцу вернул за костюм, и на подарки осталось. И мне какой-то подарок облюбовал, не говорит какой. Ребята на вечере к нему пристали: «Бо’ис, с тебя мага’ыч». Концерт был, и после него мы поехали к Гале домой, отца и брата не было, мы носились по всей квартире.
— Маринка, концерт был чепуховый, ты можешь не жалеть, а у нас мы весело почудили. Вино пили и танцевали. Жаль, вас с Аркой не было.
Галя сообщила это во весь голос, лаборантки не сдержали улыбок. Новенькая бойкая, ничего не стесняется. Девушки трещали, не приостанавливая работы. Они растворяли порошки в спирте или в воде, подливали реактивов и взбалтывали колбочку, стаканчик или пробирку. Результатом анализа, сигналом неблагополучия или, чаще, благополучия была перемена окраски раствора или выпадение осадка, что лаборантки тщательно записывали в журнал (на каждый цех свой).
Лена заново переживала праздники и с удовольствием делилась впечатлениями с закадычной подругой, жалея, что та все радости прозевала.
— В центре мы выскочили из трамвая и по дороге к Гальке решили походить, погулять, посмотреть иллюминацию. Прошлись аж до Москвы-реки. Столько огней, Маринка, еще никогда не было столько огненных гирлянд, кумача и украшений! И везде огненная цифра пять, потом пять гаснет и возникает ослепительная громадная четверка. И всюду тринадцать, тринадцатая годовщина Октября. Ты как считаешь эту цифру вообще? Все ее не любят, а я считаю счастливой. Разве не здорово, что фактически с тринадцатой годовщины начался наш рабочий стаж?
Уж поздно было, а около Дома союзов множество народу — гуляют и просто стоят, смотрят. Детей почему-то множество (ведь спать пора). Всех наряднее Могэс, мне даже приснились потом могэсовские огни. То возникает сиянье, то гаснет, погружаешься в темноту, а в глазах все равно продолжает гореть и пылать. Кружится все и отсвечивается в воде, вода словно горит, то вспыхивает, то гаснет.
Но я тебе главное не сказала, слушай. — Лена понизила и без того чуть шелестящий шепот. — Мы вошли на Красную площадь, она запружена людьми, не протолкнешься. Идем, пробиваемся, к Могэсу решили выйти. Борис вдруг повернулся к Кремлю и говорит: «Что ж это мы, ребята?» — «Ты что, Борис?» — спрашивают, а я сразу поняла, о чем он. Можешь понять? Ведь сколько времени площадь была отгорожена, вся в досках, привыкли, что перестраивается Мавзолей. И мы не сразу поняли: загородки-то сняты! Новый Мавзолей стоит — каменный, гранитный, мраморный. По очертаниям такой же, как и деревянный, — и совсем другой. Прекрасный, строгий, величавый. Люди смотрят и не уходят.
Борис взял меня за руку, и я вижу — он очень волнуется. «Никогда, — говорит, — никогда не забуду! Отец меня на похороны Ильича взял, мне и десяти еще не было. Вот на этом же месте мы с ним стояли. Он плакал, как ребенок, я первый и последний раз видел, чтоб отец так плакал. И мне необыкновенно тягостно было, тоже хотелось плакать, но я не мог: был потрясен отцовским горем. Он говорил: «Сыночек, наш Ленин умер, пойми… И запомни сегодняшний день навсегда». И вдруг он ахнул, схватил меня и давай щеки растирать. Чудовищный был мороз, и у меня лицо побелело. Бьет меня по щекам, снегом трет и рыдает, не может уняться…»
Лена рассказывала еле-еле слышно и вытирала слезы, нагнувшись над столом. Марина совсем потемнела, помрачнела и тоже вытерла слезы.
— Мариночка, ну, скажи, что с тобой? — помолчав и успокоившись, спросила Лена. — Нездорова или дома неприятность какая?
— Ничего особенного. Здорова, что мне делается! — ответила Марина, не поднимая огромных жутковатых глаз.
Скрывать настроение девочки не умели. Маринино «ничего» не обмануло подругу. Лена знала о трудном положении Марины в семье из-за отчима. После появления братишек, одного и затем другого, мать совсем к ней переменилась, не услышишь доброго слова. Скандал снова или новые грубости — удерет она из дому, не стерпит.
Подруги вместе пошли в цехи за новыми пробами и, вернувшись, продолжали анализы. Тогда Марина, привыкшая всем делиться с Леной, поделилась своими переживаниями.
— Перед праздником Хорлин пригласил Аркадия в гости. Отказаться неудобно, он пошел и потащил меня. Пожалуйста, ребятам не говори, они будут злиться, что променяли праздник на «типа».
— Не понравилось тебе у него? — еле слышно пошевелила губами Лена.
— Вот именно, не понравилось. Любит музицировать (так он и говорит: «музицировать»). Собирается дома целый оркестр, вернее — квинтет. Сам «тип» на скрипке пиликает. Аркадию обрадовались, он хорошо играл — соло и вместе с ними. Музыка-то еще ладно. Гляжу, куда это мы с Арой попали? Старые барыни на вате и кавалеры вроде Дерягина (он тоже был). Жена у Хорлина, говорят, не то княгиня, не то графиня. Противная, скажу тебе, ломучая и злющая, меня чуть ли не в бинокль разглядывала. Пили они вовсю и трепались. Танцевали, и «тип» без конца меня приглашал, отказаться-то неудобно. Вот радость — танцуй с ним и слушай его шуточки и анекдоты! Все хвастался: дома он живет приятной жизнью, делает, что нравится, не то что на заводе, где он исполняет скучные обязанности. Ты, Ленок, рассказывала про вечер, про демонстрацию и про Мавзолей — и мне стыдно стало. Стыдно, противно и обидно: ну зачем мы с Аркой туда пошли?
Марина грустно молчала, и Лена поняла: ее удручают не только воспоминания о танцах с «типом». Видно, поссорились они с Аркой. Переживает, милая чудачка. Сочувствие к подруге не нарушило светлого настроения Лены. Она без конца могла переживать праздничные дни, проведенные неразлучно с Борисом. Он уговорил зайти к нему домой, Лена боялась, и напрасно: родные так хорошо встретили, угостили обедом и пирогами.
