— Не знаю, — вздыхаешь ты. — Не знаю, не знаю.
Наверное, рано говорить «люблю». Люблю, ухмыляешься ты, в обнимку неся с улицы здоровенные бутыли. Люблю до потери сознания, видишь? Просто жить не могу без этих ненаглядных тяжестей. Смотри, как я крепко их обнимаю!
Борис об этом никогда и никому не расскажет. Да и как об этом рассказать? Что, собственно, произошло, что случилось? Ничего. Ну, были в гостях у хорошего человека, немножко удивились. Чему удивились? Рассказать об этом немыслимо. А не думать об этом почти невозможно. И вспоминает Борис об этом уже который день.
Сидели с Ваней у Курдюмова в ячейке, зашел Дронов и сказал: «Хватит вам, ребята, решать вопросы и преть, идемте-ка лучше ко мне в гости». Борис и Ваня разинули рты: пока еще никто из заводских не звал их в гости. И главное совсем не в том: Дронов был какой-то необычный сегодня, веселый, радостный, весь будто светится.
— Что глазеете? Пойдемте, я вас с женой познакомлю, а она вас пирогами и ватрушками угостит, большая она у меня мастерица насчет ватрушек и тому подобного. По стопке рванем, как и положено. Свадьбу-женитьбу мою отметим и Борькину рационализацию спрыснем.
Дронов подмигнул ребятам, здорово у него это получалось — весело и задорно. Коля Курдюмов пальцем у него перед носом поводил.
— Ты мне юношей не развращай. Ватрушки подойдут, и жену твою могут поприветствовать, а стопку долой.
— Какой же в стопке разврат? — удивился Дронов. — Они уже взрослые. Рабочий народ малую выпивку вполне допускает. Правда? — Дронов хлопнул Ваню по спине и опять подмигнул.
— По маленькой допустимо, — важно решил Ваня, не глядя на Курдюмова.
Словом, очутились вы, Борис, у Дронова в гостях. Жил он недалеко от завода, на Красносельской, в деревянном доме на втором этаже. Дроновы занимали небольшую комнату, очень нарядную, в светлых обоях и всю очень чистую — с белыми занавесками на окнах, белой скатертью на столе и белыми новенькими стульями («Сам сделал», — похвастался Дронов).
Жена у Дронова оказалась приветливая и веселая, все улыбалась, глядя на ребят. Дронов, очевидно, рассказывал ей про них. Были вкусные пироги с грибами (где она нашла грибы в такую пору?), еще пироги с капустой и яйцами и маленькие сладкие ватрушечки с изюмом (их можно было съесть по сотне штук, да постеснялись).
Несмотря на недовольные и назидательные взгляды Коли Курдюмова, ребята выпили раз-другой по рюмке водки. Все происходило так, как предсказывал Дронов. По ватрушкам и пирогам было ясно, что Дронов зазвал гостей не экспромтом, хозяйка заранее готовилась к их визиту.
Однако совсем в другом заключалась суть дела. Тебя и, кажется, Ваню изрядно удивили Дронов и его жена Маша, Марья Филипповна. Ты старался на них не смотреть, но ничего не смог сделать: и не глядя на них, ты все время неотступно за ними наблюдал.
Ну и что же такого особенного? Пришел в гости и, естественно, смотрел на хозяина и хозяйку, симпатичных добрых людей, разве запрещено смотреть на них?
Дронов был особенный, он был сама нежность, и это было непривычно. Видно, как радуется он, какой праздник у него в душе. «Вот что делает с человеком любовь! От любви человек делается лучше, умнее, красивее, — думаешь ты. — Смотри, какой он сейчас интересный, как говорят — в ударе, послушай, как забавно рассказывает и острит».
Как здорово, что Дронов, умный и добрый Дронов, способен становиться нежным и ласковым!..
Ты волнуешься и краснеешь, хорошо, никто не замечает. Снова пришла в голову мысль: «А могут быть у нас, у меня и Лены, вот такие отношения? Нет, нет, не могут! У нас совсем другое». И лучше об этом не думать, гнать надо из головы такие мысли. Тебя и без того мучают сны, от которых томительно и стыдно. Ты научился избавляться от этих мыслей работой. И спортом. Гирями, штангой, длительной зарядкой, хоккеем, боксом. Надо уставать до изнеможения, тогда сон приходит как тьма. Проваливаешься сразу, будто в колодец.
Правда, иногда и гири, зарядка, хоккей и бокс не помогают. Приходит вдруг кто-то жаркий и страстный — не Лена, нет, не Лена! — кто-то бесстыдный и неотразимый, от кого нет спасения, разве если удается проснуться с бешено бьющимся сердцем и пунцовыми щеками. Неужели и к Лене приходит такое, неужели и ее тревожит это? Нет, не может быть, не может быть! Ведь у нас с ней по-другому. «По-другому»! Откуда ты знаешь ее сны?
Безмолвный Ваня тоже все замечает, тоже смущается и тоже размышляет. Ему больше обычного нравится Дронов, ему нравится Маша.
Ваня вспоминает, как однажды Галя крепко прижалась к нему, — это было в кино, они опоздали на сеанс и стояли позади, среди других опоздавших. В другой раз она попросила взять ее под руку, и нечаянно он обжегся, коснувшись рукой ее груди. А на днях она вдруг обернулась к нему и ласково провела рукой по его лицу. Вот и все, что у них было, и он бережет это в памяти, вернее — в сердце. Ваня заставляет себя не думать о том, что было б, если б и у них с Галей были отношения, как у Дроновых.
«Подрасти тебе не мешает, оголец, ты мал еще», — говорит Ваня себе и замечает: Дронов в этот момент что-то шепчет Маше, и она пристально внимает ему.
Они идут втроем неуютной осенней холодной улицей к трамвайной конечной станции (рельсы описывают здесь круг, и вагоны начинают обратный путь).
— Слушай, Борис, как у тебя с Леной? — вдруг строго спрашивает Коля. — Вы не позволяете себе… лишнего?
— Что лишнего? — вспыхиваешь ты и сжимаешь кулаки. — Ты взбесился, что ли? Не смей, слышишь, не смей у меня спрашивать про это!
Ты готов ударить Колю, от обиды голос твой звенит и рвется. Коля потрясен, он не ждал такой вспышки обиды и негодования.
— Ну, успокойся ради бога! Я сдуру спросил. Ведь беспокоюсь я за вас…
— Нечего беспокоиться за нас! Ишь ты, папаша нашелся! — бушуешь ты.
— А все Дроновы виноваты, дьявол их забери! — оправдывается Коля.
Ваня улыбается. Ты с подозрительностью всматриваешься в его лицо: не над тобой ли ухмыляется друг-приятель? Нет, ехидства и насмешки вроде нет на лице. Ваня улыбается по-хорошему, по-доброму. Наверное, он думает о Лене и о тебе, ему кажется, что он хорошо знает ваши отношения. И одобряет их…
8
В восемь часов лаборантки уже на местах, нет одного Хорлина: он приходит на час-два позднее. В тишине переливается неясное журчание: шепотом переговариваются девушки. Тишина — одно из обязательных и строгих правил, введенных «типом». Новые работники обязаны сразу привыкнуть к шепоту. Лена и Марина привыкли без труда, но Галя не может — да и не хочет — приспособить непринужденные манеры к беззвучному общению.
— Девочки, у нас что, покойник в лаборатории, что ли? — пытается Галя расшевелить лаборанток. — Вы шипите, как змеи.
Николай Никандрович очарован Галей, она вытеснила Лену на второе место, и ей все разрешается, даже громкий разговор.
Лаборатория размещается на верхнем этаже в светлом большом помещении. Стеклянной перегородкой отделен маленький кабинет Хорлина. Вытяжные шкафы, высокие длинные столы-стойки, заставленные всяким химическим стеклом: колбами разной формы и всевозможных размеров, стаканчиками тонкого стекла, поставленными вертикально титровальными бюретками, наборами пробирок, торчащими из деревянных гнезд, как патроны.
На втором этаже этого корпуса расположен цех больших автоклавов, где синтезируют техническую салициловую кислоту, и до лаборатории доходит непрерывное ровное, дробное сотрясение; если колбы или стаканчики соприкасаются стенками, они потихоньку и тоненько дребезжат.
Девушки, как пришли, сразу набрали в цехах пробы и теперь прямо сидят на высоких табуретах — у каждой свое дело, свои анализы. Анализов множество, только поспевай — лаборатория проверяет почти все виды идущего в производство сырья и всю готовую продукцию. Семеро девушек, считая и дежурных по сменам лаборанток, должны управляться с потоком контрольных анализов. Еще три находятся на особом положении: под руководством заведующего они ведут экспериментальную научно-исследовательскую работу — святая святых химика Хорлина.
