Люба.
Снуровку сей же час распустить надлежит. Идём в горницу.
Гликерия
(отмахивается).
Ах! Быть тому невозможно. Пять девок полдня затягивать трудились и для верности все тесьмы восковой ниткой прошили. В час не распустишь, в два не стянешь!
Смуров
(выходя из дома с Жулёвым).
Девицы! Идите гостей встречать!
Входят бояре, боярыни, боярышни, молодые люди. Впереди церемониймейстер ассамблей царёвых дьяк Акакий Плющихин — бывший воспитатель, а ныне советник и собутыльник Петра.
Смуров
(низко кланяясь).
Кланяюсь низко, благодарю гостей дорогих за великий почёт, зело вами взыскан…
Акакий.
Стой! Молчать! Правило… (Вынимает свиток.) Аз, ассамблейных действ церемониймейстер, всешутейшего собора провиантмейстер, царёв дьяк учёный, Акакием крещёный, Плющихиным наречённый, за порядком наблюдать облачённый, оглашаю первое правило ассамблейное. Оно же таково: хозяин не повинен гостей ни встречать, ни провожать, ни подливать, ни потчевать, а гостям на то хозяину не пенять. Мы сами о себе позаботимся! Уразумел?
Смуров.
Уразумел.
Акакий.
Врёшь, не уразумел. Я, к примеру, не гость, а наставник. (Выдержав паузу.) До меня сие правило не касаемо!
Смуров.
Не касаемо?
Акакий.
Не касаемо.
Смуров.
Не гость?
Акакий.
Не гость.
Смуров
(догадавшись).
А коли не гость, не откажи, наставник любезный, сию чару принять. Твоё питьё любимое — грог голландский.
Акакий.
Вот теперь уразумел. (Пьёт.)
Иван
(тихо слуге).
Сенька, беги домой, скажи боярыне: гости знатности немалой. Самой, пожалуй, ещё рановато, а боярину молодому быть не мешало бы.
Сенька исчезает.
Акакий.
Ну, бояре, воссядем за столы да и начнём с богом Бахусом и внуком его российским Ивашкою Хмельницким превеликую баталию, дондеже не поляжем с почётом.
Все пьют и едят. Впереди четверо бояр мрачно переглядываются.
Первый боярин.
Глянь-ко… И ты здесь, боярин. А намедни говорил — не пойду к купцу, да и мне отсоветовал.
Второй боярин.
А ты ж пошёл? Да и семейство привёл.
Третий боярин.
А как не пойти, коли Акакий сей настрого быть наказал? А он, хоть и пьяница, да ума палата, бывший воспитатель царский, вишь как царь его жалует!
Четвёртый боярин.
Ну, и время!.. Пьяный дьяк боярам приказывает, русский царь с голландскими корабельщиками английский эль хлещет, а безродный купчина на всю Москву пиры залает.
Первый боярин.
А угощение, как посмотрю, царское.
Второй боярин.
Царское-то — царское, да как вспомнишь, чем царь ныне всю Русь православную угощает, так и в горло не лезет!
Третий боярин.
Истинно так. Последние времена пришла.
Вступает музыка.
Первый боярин.
Останемся сиры, и босы, и голы,
Порушилось всё, чем мы были горды.
Сначала обстриг на кафтанах нам полы,
А ныне добрался и до бороды.
Вместе
(плюют).
Тьфу…
В горло не лезет
Угощенье царское,
Кисло от мёду,
Тошно от вина.
Гибнет Русь
Исконная, боярская.
Последние настали времена-а-а-а.
Второй боярин.
Бывало, цари, как икона в окладе:
Бояре накормят и рот оботрут.
А этот строгает, ворочает клади,
За всякий холопский хватается труд.
Вместе.
Тьфу…
В горло не лезет
Угощенье царское,
Кисло от мёду,
Тошно от вина.
Гибнет Русь
Исконная, боярская,
Последние настали времена-а-а-а.
Третий боярин.
Вино попивали, жирели с доходу
И с суши не двигались мы никуды.
Так нет, вишь, он тянет Расею на воду!
А нас воротило всю жизнь от воды.
Вместе.
Тьфу…
В горло не лезет
Угощенье царское,
Кисло от мёду,
Тошно от вина.
Гибнет Русь
Исконная, боярская,
Последние настали времена-а-а-а.
Четвёртый боярин.
Сидели мы в думе, решали годами
Малейший указ и устав деловой.
Столетия мы управляли задами,
Так нет, вишь, он требует, чтоб головой!
Вместе.
Тьфу…
В горло не лезет
Угощенье царское,
Кисло от мёду,
Тошно от вина.
Гибнет Русь
Исконная, боярская,
Последние настали времена-а-а-а.
Чистая перемена. Перед зрителем уголок сада близ калитки.
На авансцене появляется Гликерия. Она едва дышит и очень красна.
Гликерия.
Уф! Всего четыре звена оной осетрины чуть отведала… И опять дышать неспособно. А в скорости танцы заиграют… А у меня от толикого стеснения все фигуры минувета словно корова языком из памяти слизнула. Повторить разве втихомолку? (Начинает неуклюже двигаться.) Раз-два-три! Ох, ноженьки не держат. Раз-два… (Шатается и падает прямо на входящего Антона Свиньина.)
Антон — наглый, расфранчённый, смазливый молодой человек.
Антон
(спокойно подставляет руки).
Держу, падайте! (Зрителям.) Так и знал. Куда ни явлюсь, девицы в тот же миг сражены насмерть. А сия недурна… Бессомнеино, дочь хозяйская. Токмо дородна через меру. Подпереть бы чем!
Гликерия
(очнувшись, томно).
Ах… (Увидела, испугалась.) Ох!
Антон.
Не ужасайтесь, прелестная! Я хотя и знатен, но не горд, и чувства деликатные ваши, в мои объятья вас приведшие, вполне уразуметь способен.
Гликерия.
Что вы, сударь? Одна нечаянность. Сие есть лишь слабость, от кружения головы и стеснения в груди происходящая.
Антон.
Не изъясняйтесь далее. К сему давно привычен, что лицезрение меня девицам голову кружит и стеснение в груди производит. Не всякой, разумеется, ответствую, но что до вашей персоны касаемо, то великое желание к знаемости вашей получил.
Гликерия.
Ах, сударь! Куплемент сей столь поспешен, что веры ему дать никак не можно. Нет, нет, сие есть один лишь политес и галантерия.
Антон.
Отнюдь! Поспешность оная вполне натуральна. Узря ваши красы, мне для приведения себя в любовь лишь краткое время потребно.
