Нервничала я страшно. На улицах квартала, где жили Сантьяго, было чисто и все было геометрическое, даже растительность. Деревья и те росли ровными рядками.

Мами сказала, что мне надо научить малышку Аврору заниматься хозяйством. Мы были единственными дочерьми. Мои братья были старше, но Мами не хотела, чтобы они отвлекались от учебы. «Если хоть кто-то из них выучится на врача или священника, – говорила Мами, – он станет нашим пропуском в лучшую жизнь».

Все матери в Холмах так говорили, но я ни разу не видела, чтобы у кого-то получилось вырваться из инвасьона.

Я учила малышку Аврору присматривать за братьями. Чистить их одежду и стирать в пластиковом тазу. Дала ей ножи, чтобы она могла резать овощи. Научила готовить пюре из неспелой папайи от глистов. «Вот так держишь и вычерпываешь семечки», – наказывала я, держа в одной руке длинную половинку папайи и вытянув другую руку с ложкой наготове, чтобы вычерпывать мякоть. Аврора выхватила у меня ложку и взялась за дело.

Иногда вспоминалось то, о чем хотелось забыть. Например, наш дом в Бояке после того, как его подожгли бойцы самообороны. Все стены обрушились.

«Теперь режь», – велела я. Малышка Аврора прижимала костяшки к столу, как я показывала, и медленно пилила черные семена в оболочке из слизи. Те крошились под ножом. Когда Аврора закончила, я собрала семена в салфетку, вытерла нож о брюки и поставила в пластиковый стакан, где мы хранили приборы.

От фермерского дома осталась лишь лестница, но даже деревянные перила обуглились и почернели.

Тайна Петроны приоткрылась нам после ежемесячного отключения электричества во всем городе. В Боготе отключениям радовались, как карнавалу. Мы с Кассандрой доставали фонарики из ящика с бельем, делали капитошки из воздушных шариков, бегали по улицам и улюлюкали. Светили фонариками на деревья, дома, друг на друга, в небо. Встречали других детей, кидались в них капитошками и убегали. А потом прятались от наших ничего не подозревающих жертв в толпе взрослых, которые собирались на тротуарах, жаловались на отключение и танцевали. Мы прятались за спины мужчин, игравших в шашки. На земле расставляли самодельные фонарики: коричневые бумажные пакеты, наполовину засыпанные землей; в землю втыкали свечу, и та горела внутри. Навострив уши в сторону неосвещенного парка, мы пытались найти детей без фонариков по звуку.

Какая-то женщина, положив руку мне на плечо, сказала нам с Кассандрой, что курить отвратительно, и мы не должны стать как «вон те малолетние хулиганы».

Одной рукой она придерживала коляску, другой светила фонариком на компанию ребят постарше нас. Они сбились в кучку в парке; кончики их сигарет алели в темноте. Насколько я могла разглядеть, на них были куртки и тяжелые ботинки. Я хотела успокоить ее, сказать, что мы вовсе не связаны с теми ребятами, и тут позади курящей компашки увидела на качелях Петрону. Та держалась за веревки, наклонившись вперед и зажав между губ сигарету; перед ней стояла девушка, в сложенных ладонях которой мерцал огонек.

– Это что…

– О-о-о, – ответила Кассандра, – да она уже… совсем девушка.

– О боже, – ахнула я и кивнула. – Ты права. А мы и не заметили, как это случилось.

– Пойдем, Чула, подойдем поближе, посмотрим. – Кассандра потянула меня за собой и на цыпочках сделала шаг вперед, и женщина с коляской крикнула нам вслед:

– Я что вам сказала? Не ходите туда! Не связывайтесь с этими грешниками!

Мы тихо крались в темноте. Над головой раскинулось беззвездное темно-синее небо. Пляшущие кончики сигарет тлели, как угольки. Внезапно нас окружила толпа детей; они принялись бегать кругами, светить на нас фонариками и восторженно кричать.

Я включила фонарик и увидела перед собой одно и то же лицо, только оно двоилось; Кассандра тоже заметила эту парочку. Мы так удивились, что забыли, куда шли. Переводили луч с одного лица на другое и не верили, что могут быть такие одинаковые носы и так одинаково прищуренные глаза.

Их звали Иса и Лала; они умели читать мысли друг друга, так как когда-то у них была общая плацента. В руках они, как и все, держали фонарики.

Мы направили лучи вниз, и те высветили черные туфли с ремешком и кеды «Конверс». Вокруг визжали дети, но я четко разобрала слова Исы:

– Я знаю, о чем Лала подумает, еще до того, как она об этом подумает.

– Но это работает, только если смотреть в глаза, – заметила Лала.

Луна не светила, и я, хоть и слышала их голоса, фигур в такой темноте не различала.

Иса понизила голос и сказала, что в следующее отключение они с сестрой планируют вломиться в чей-нибудь дом и там проверить свои способности.

– Мы планируем сделать карьеру, как у Гудини, фокусника, – объяснила Лала.

– Но вместо того чтобы выбираться из сундуков, мы будем забираться в дома, а потом уходить оттуда невидимыми и невредимыми. Это называется эскапология, искусство побега.

– Даже если нас заметят, будет темно, и никто не сможет сказать, что это мы, – добавила Лала.

Кассандра тут же сказала, что взлом с проникновением – это преступление, а я возразила, что это считается преступлением лишь в том случае, если человек что-то крадет. Иса ответила, что я права, и Лала подтвердила: красть они не собираются, просто хотят проверить свои способности.

– Короче, – сказала Иса.

А Лала продолжала:

– Если нас обнаружат, мы планируем посветить фонариком ему в глаза и ослепить.

Тут Кассандра заметила, что если будет настолько темно, что их никто не увидит, то тогда они и в глаза друг к другу не смогут заглянуть, а следовательно, не смогут применить свои телепатические способности.

Я неловко переминалась с ноги на ногу, а потом включили электричество.

Фонари вспыхнули так ярко, что мне пришлось зажмуриться. Трава в электрическом свете казалась голубой, тротуары – белыми. Сестры отшатнулись, одна из них схватила другую за плечо. Взрослая женщина зажмурилась и выпятила губы.

Потом я увидела Петрону: та смотрела на нас. Я часто заморгала, пытаясь ее разглядеть; она стояла неподвижно в своем шерстяном пальто ниже колен. Ноги были голые. Петрона казалась маленькой и хрупкой, а из-за того, что сохраняла неподвижность среди хаоса, была похожа на острое лезвие, выхваченное светом из темноты. Я даже задумалась, не привиделась ли она мне.

Лала схватила меня за руку:

– Вы тоже видите эту девочку, что стоит вон там?

Кассандра захлопала ресницами и потерла лицо кулаками.

– Благословенные души в чистилище, – пролепетала Иса, – это привидение!

Кассандра засмеялась, увидев, кого они имели в виду. – Не привидение это, а наша служанка, – сказала она.

Иса схватила за руку сестру.

– Я ничего такого и не говорила.

Кассандра тоже взяла меня за руку и потянула:

– Пошли, Чула. Она, наверное, хочет, чтобы мы к ней подошли.

– Осторожно! – крикнула Лала нам вслед. – Вдруг это все-таки привидение!

Мы с Кассандрой двинулись навстречу Петроне, а Петрона вдруг повернулась и зашагала к нашему дому.

– Петрона, погоди! – крикнула Кассандра, переглянувшись со мной, но Петрона не замедлила шаг и не обернулась.

– Какая она странная, – прошептала я. – С кем это она курила?

– У нее есть подруга, – ответила Кассандра.

Остаток пути мы шли молча и смотрели на Петрону; та шаркала ногами, то появляясь в лужице света от фонаря, то снова исчезая в темноте.

На следующий день Иса сказала: если мы хотим стопроцентно убедиться, что Петрона не привидение, нам придется спросить об этом благословенные души в чистилище. Она потянулась за соленым крекером и запихнула его в рот целиком, а Лала торжественно кивнула.

Мы сидели в комнате Исы и Лалы. Дело было в выходные, и со вчерашнего дня мы не разлучались с близнецами, однако к нам в дом приглашать не стали, так как их мать могла смекнуть, кто наша мать, и запретить им с нами дружить. Я взяла крекер и обкусала его по краям. Лала спросила, знаем ли мы, кто такие благословенные души в чистилище, а Иса пояснила, что благословенные души – те, кто в жизни немного согрешил, но недостаточно, чтобы попасть в ад. Застряв на земле, они должны таскать за собой тяжелые цепи, но когда кто-то молился за них, особенно ребенок, цепи становились легче. Вот почему благословенные души в чистилище с радостью удовлетворяли любые просьбы. Иса добавила, что с ними можно поторговаться, но скорее всего, они ответят, кто такая Петрона – или что она такое, – после прочтения пяти «Отче наш», максимум десяти.