– Ложь – главное из преступлений. Как это просто! Как это правильно и логично! Этот постулат – самое существенное отличие планеты-государства от всех государств, существовавших до него.
Оттолкнувшись от этой мысли, мистер Коттедж разразился длинной тирадой, обличавшей сокрытие и фальсификацию информации земными газетами.
Он принимал этот вопрос очень близко к сердцу. Лондонские газеты перестали быть беспристрастным источником новостей. Они занимались умолчаниями, искажениями и подтасовками. Превратились в орудие пропаганды. В грязное орудие! «Природа», надо сказать, идеально точный и подробный журнал в своей области, но он всего лишь научное издание и не публикует текущих новостей. «Пресса» – единственная газета, заслуживающая названия «соль общественной жизни», но и эта соль стала пресной на вкус.
Бедняга ораторствовал, словно вновь сидел за завтраком в Сиденхеме, раздосадованный глупостью утренних газет.
– Когда-то Утопию тоже так корчило, – утешил его Хрусталик. – Но у нас есть пословица: «Правда возвращается туда, где однажды гостила». Не следует так огорчаться. Когда-нибудь и ваша пресса очистится.
– А как у вас относятся к газетам и критике? – спросил мистер Коттедж.
Хрусталик объяснил, что в Утопии новости и дискуссии четко разграничены. Вон те здания – он указал какие – используются как читальни. Люди приходят туда, чтобы узнать новости. В эти центры стекаются репортажи обо всем, что происходит на планете, о находках, открытиях, свершениях. Репортажи создаются по мере надобности, в Утопии нет рекламных договоров и предписанного объема ежедневных новостей. Некоторое время было много удивительных, подробных репортажей о землянах, однако он не читал новостей уже много дней, потому что происшествие с землянами пробудило в нем интерес к истории. Постоянно публикуются сведения о будоражащих воображение свежих научных открытиях. Интерес и восторг публики часто вызывают сообщения о каких-нибудь грандиозных научных проектах. Много писали о работе Садда и Прудди, связанной с другим измерением, которая стоила им жизни. В Утопии есть обычай публиковать историю свершений недавно умершего человека. Хрусталик пообещал сводить мистера Коттеджа в одну из читален и позабавить чтением вслух кое-каких описаний земной жизни, записанных со слов самих землян. Мистер Коттедж попросил также прочитать что-нибудь о Садде и Прудди, которые, как известно, были не только выдающимися исследователями, но и влюбленной парой, а также о Серпентине и Кедре, перед кем он испытывал глубокое уважение. Разумеется, местные репортажи были лишены той остроты и пикантности, какую добавляют в новости земные газеты: сообщений о загадочных убийствах, о дурацких выходках, о забавных, увлекательных случаях полового невежества и сексуальных конфузов, об исках о клевете и вскрытых мошеннических схемах, создающих жуткие пробки, о роскошных процессиях королевских особ, о захватывающих дух колебаниях биржевого курса и, конечно, о спорте. Однако, если новостям Утопии не хватало яркости, недостаток с избытком компенсировался живостью обсуждений, ибо пятым принципом свободы Утопии был принцип свободы споров и критики.
Любой утопиец имел право свободно обсуждать и критиковать что угодно при условии, что он не будет – прямо или косвенно – лгать. Степень уважения или неуважения высказываний никто не контролировал. Человек мог выдвигать любые, даже самые крамольные идеи, имел право выражать свои мысли в прозе или в стихах, а также в любом литературном жанре или в виде рисунков и карикатур. Главное – не лгать, это было единственным жестким правилом для выражения несогласия. Человек мог потребовать, чтобы сказанное им было опубликовано и разослано в новостные центры. А будут ли его читать, зависело от предпочтений самих читателей. Если прочитанное им нравилось, читатели нередко забирали с собой личную копию. В библиотеке Хрусталика имелись восхитительные научно-фантастические романы о покорении космоса. Мальчишки буквально проглатывали такие книги объемом в тридцать – сорок страниц, напечатанные на прекрасной бумаге, которую, по словам юноши, делали из льна и некоторых пород тростника. Библиотеки следили за чтением и выдачей книг и газет, вовремя пополняя фонды новыми экземплярами. Горы невостребованных книг сокращали до одного-двух экземпляров, а остальные отправляли для переработки на целлюлозные фабрики. Тем не менее многие поэты, философы и романисты, чьи идеи не вызвали широкого отклика, пользовались уважением, и память о них сохраняли немногие, но преданные почитатели.
4
– Кое-что мне по-прежнему непонятно, – сказал мистер Коттедж. – Я не увидел в вашем мире монет или чего-либо напоминающего деньги. Судя по всем внешним признакам, вы построили коммунизм – формацию, описанную в популярной на Земле книге Уильяма Морриса под названием «Вести ниоткуда». Эта книга – милая мечта о несбыточном. У автора все работают исключительно из любви к труду, а получают по своим потребностям. Однако я никогда не верил в коммунизм, потому что вижу не хуже вас природную свирепость и алчность невежественного человека. В служении обществу есть своя прелесть, но когда старания остаются без ответа, природа человека не позволяет ему испытывать радость в полной мере. В человеке потребность в справедливости по отношению к нему самому развита сильнее желания служить другим. В Утопии, очевидно, сумели найти некий баланс между личным вкладом человека и тем, что он портит или потребляет. Как вы умудрились его найти?
Хрусталик задумался.
– В Утопии во время эпохи Смятения тоже были коммунисты. В некоторых частях планеты они попытались резко, в декретном порядке отменить деньги, вызвав повальное расстройство экономики, нужду и прозябание. Прямой переход к коммунизму обернулся трагедией. И все-таки сегодняшняя Утопия практически коммунистическое общество. Я никогда не держал в руках монет, кроме как из любопытства.
В Утопии, как и на Земле, объяснил Хрусталик, деньги явились великим открытием, средством к достижению свободы. До появления денег весь обмен услуг между людьми осуществлялся в форме рабовладения или бартера. Вся жизнь была рабством с крайне узким выбором возможностей. Деньги предоставили работнику свободу выбора. Прошло больше трех тысяч лет, прежде чем Утопия смогла полностью использовать потенциал денег. Идея денег допускала множество извращений и подвохов. На пути к экономическому благоразумию Утопия много веков преодолевала бурное море долгов и кредита, фальшивомонетничества и обесценивания валют, безудержного ростовщичества и всякого рода спекуляций и злоупотреблений. В области денег, как ни в какой другой важной для человека сфере, всяческие пройдохи злостно, коварно злоупотребляли нуждой ближнего в своих интересах. Утопия некогда тащила на себе, как сейчас тащит Земля, ораву паразитов, спекулянтов, барыг, азартных игроков и охочих до халявы шейлоков, извлекавших из слабостей денежной системы мыслимые и немыслимые выгоды. Планете потребовались целые века, чтобы оздоровить экономику. И только когда в Утопии взошли ростки полного единства, когда статистика начала точно учитывать мировые ресурсы и мировое производство, общество наконец смогло дать отдельному работнику уверенность в деньгах, сохраняющих свою ценность как средство эквивалентного обмена сегодня, завтра и в любое другое время. По мере укрепления мира и социальной стабильности на всей планете процентные ставки, эта мера страха и неуверенности в завтрашнем дне, практически сошли на нет. Банки в итоге стали служить людям, потому что банкиры перестали получать личную прибыль.
– Класс рантье, – закончил объяснения Хрусталик, – не является неизменным элементом какого-либо общества. Этот класс – признак фазового перехода от периода нестабильности и высоких процентных ставок к периоду полного благополучия и отсутствия нужды в кредитном проценте. Он как тьма перед рассветом.
Мистер Коттедж не сразу поверил и долго переваривал сказанное. Он задал несколько наводящих вопросов, чтобы убедиться, понимает ли молодежь Утопии, что такое класс рантье, в чем состоит его нравственная и умственная ограниченность, а также ту роль, которую он сыграл в развитии идей гуманизма как класс независимых мыслителей.
