Однако чем дольше я держал пистолет в руках, тем отчетливее осознавал, как он манит меня к себе. Мой рациональный ум не мог объяснить это ничем другим, как необычными свойствами темно-синей стали, из которой пистолет был отлит. Он был настолько гладким и приятным на ощупь, что невольно хотелось поглаживать длинный ствол, перебрасывать с руки на руку и крутить на пальце. Через несколько минут я почувствовал, что пистолет начинает овладевать моим воображением — мне стала мерещиться всякая чертовщина. Я почти отбросил его на каменную доску и отошел в сторону.

Когда вернулся Гласс, солнце уже встало. Что мне сразу бросилось в глаза, так это то, что на нем не было лица. Он небрежно швырнул мне газету на колени и потыкал пальцем, где читать. Она была раскрыта на пятой странице. Я прочитал:

ЭНТОН ЛАРСЕН РАЗЫСКИВАЕТСЯ ПО ПОДОЗРЕНИЮ В УБИЙСТВЕ КОЗАКСА

Полиция считает, что экс-бутлеггер убит собственным дружком

Я поднял голову и увидел Ларсена, стоящего в проходе спальни. Он был одет в пеструю пижаму и выглядел очень неважно: лицо опухло и приобрело нездоровый желтоватый оттенок, глаза заплыли. Не сводя с нас тяжелого взгляда, он молчал. Стоял, смотрел и молчал.

— Доб… Доброе утро, босс, — Неторопливо произнес Гласс, — мы вот только что прочли в газете. Там пишут о тебе. Пытаются подставить тебя. Знаешь, что пишут? Будто именно ты, а не какой-нибудь Дюган пристрелил Инки.

Ларсен растянул рот в улыбке так, что стали видны его гнилые зубы. Ему не было смешно — просто он так демонстрировал мимику. Он подошел ко мне, выхватил из рук газету, быстро пробежал глазами по строкам и снова улыбнулся. Потом спокойно прошел к умывальнику и побрызгал холодной водой лицо.

— Тем более, — повернулся он к нам, — тем более. Для нас как нельзя лучше то, что мы находимся здесь.

Тот день был самым длинным и тягостным днем в моей жизни. Иногда мне казалось, что Ларсен так до конца и не проснулся. Если бы я не знал его, то наверняка принял бы его за обкурившегося наркомана. Он все сидел и сидел в своей пижаме, сидел до самого обеда. Всякий раз, глядя на него, казалось, будто он только что продрал глаза и выполз из кровати. Но самым худшим все же было то, что он даже не собирался поведать нам о своих дальнейших планах. Я не хочу сказать, что на него это было непохоже — вовсе нет, Ларсен всегда был замкнут, но сейчас было совсем другое дело и другие обстоятельства. Его смешные свинячьи глазки стали изрядно действовать мне на нервы, у меня даже у самого глаз задергался. Представьте себе: он сидел все время не шелохнувшись, а его глазки шныряли туда-сюда с бешеной скоростью (так бывает у тех, что переборщит с опиумом). Было ощущение, что он вот-вот начнет крушить все вокруг, как буйнопомешанный.

Наконец, это стало действовать на нервы и Глассу, что, нужно признаться, весьма меня удивило — обычно он всегда кичился тем, что умеет держать себя в руках в «экстремальных ситуациях». Его волнение проявилось в том, что он начал осторожно предлагать различные варианты наших дальнейших действий: может нам сходить за свежей газетой, почему бы не позвонить своему адвокату в Нью-Йорке, или почему бы мне не связаться со своим двоюродным братом Джейком (очень мило), чтобы он разнюхал в полицейском управлении Кинсбурга, что да как и все в таком роде… Каждый раз Ларсен грубо затыкал ему рот.

Один раз я даже подумал, что он убьет Гласса за его язык. А тот, как последний дурак, продолжал выдавать свои нескончаемые идеи. Я видел, чувствовал, что назревает взрыв. Это было также очевидно, как и то, что у меня на лице отсутствует нос. Не могу понять, что заставляло его болтать без умолку. По моему мнению, когда человек с высшим образованием типа «колледжского профессора» попадает в такую переделку, то делается совершенно непробиваем, на него словно пелена какая находит. У такого человека слишком «натасканные» мозги, и они просто не могут не подавать всяческие идеи — а это, порой, может плачевно кончиться.

Что же касается меня, то я держался изо всех сил. Я неустанно твердил себе: «Ларсен в порядке. Просто он на грани срыва. Все мы на этой грани. Кроме того, я знаю его десять лет. Он в порядке, в полном порядке». И тут я понял, что коль скоро начал повторять про себя эти вещи, так это только потому, что постепенно начинал понимать, что с Ларсеном не все в порядке.

Взрыв, о котором я говорил, произошел около двух часов дня. Глаза Ларсена вдруг широко раскрылись, как будто он вспомнил нечто очень важное, и он так резко вскочил со своего ареста, что я стал испуганно озираться по сторонам, ожидая появления вооруженного отряда Люка Дюгана или, по меньшей мере, полиции. Однако они были здесь ни при чем. Ларсен накрыл пистолет своей волосатой рукой и замер. По его телу прошла дрожь. Его пальцы, как лапки огромного паука, стали лихорадочно прощупывать все изгибы оружия. И тут его лицо исказилось в злобной, страшной гримасе:

— Кто разрядил его? Я спрашиваю, кто разрядил его?!! — заорал он сиплым и мерзким голосом. — Кто и зачем?..

Нет, Гласс не мог сидеть спокойно:

— Я думал, что ты можешь поранить себя, — сказал он.

Ларсен решительно подошел к нему и наотмашь ударил его по лицу так, что тот повалился на пол. Я крепко ухватился за ножку стула, на котором сидел, в случае, если мне придется воспользоваться им как дубинкой и замер в ожидании. Гласс какое-то время поворочался на полу, а потом, сумев побороть боль, приподнялся на локтях и выразительно посмотрел на меня. Из его левого глаза ручьем текли слезы — удар пришелся по левой стороне лица. На сей раз у него хватило здравого смысла ничего не говорить и не улыбаться. Некоторые придурки, желая продемонстрировать свое мужество, улыбаются в подобных ситуациях. Может, они его и демонстрируют, но вот только со здравым смыслом в этом случае туговато.

Около двадцати секунд Ларсен находился в нерешительности — ударить его ногой по лицу или нет.

— Ну, хорошо, теперь ты уже прикусишь свой болтливый язык? — спросил он.

Гласс слабо кивнул. Я отпустил ножку стула.

— Где пули? — спросил Ларсен.

Я спокойно встал со стула, подошел к столу и одну за другой выгрузил из кармана все пули, — ровным таким рядочком.

Ларсен перезарядил пистолет. Мне чуть не сделалось дурно, когда я увидел, как его безобразные руки скользят по черно-синей стали и поглаживают ее — я-то хорошо помнил эти ощущения…

— Никто не смеет прикасаться к этой штуке, кроме меня, понятно? — не поднимая глаз, произнес Ларсен. Сказав это, он прошел в спальню и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Все мои мысли вертелись вокруг одного: «Гласс был абсолютно прав, когда сказал, что Ларсен тронулся на этом автоматическом пистолете Инки. Он начал вести себя в точности так же, как вел себя его предыдущий хозяин. Энтону теперь физически необходимо, чтобы пистолет всегда находился рядом с ним. Именно это чувство бессознательно мучило его все утро…»

Я склонился над все еще лежавшим на полу Глассом. Он продолжал неотрывно смотреть на дверь спальни. Из огромного синяка, оставленного рукой Ларсена на его лице, стекала тоненькая струйка крови.

Очень тихо я прошептал ему все то, что думал о Ларсене:

— Давай используем момент и натравим на него полицию, — заключил я, — или, на худой конец, дружно навалимся на него, когда он выйдет оттуда…

Гласс отрицательно покачал головой. Он продолжал смотреть на дверь, вся левая часть его лица спазматически дергалась. Вдруг он весь напрягся и издал странный глуховатый смешок, который исходил, как мне показалось, из самих внутренностей.

— Я не могу поверить! — просипел он. — Это же просто невероятно!

— Это он убил Инки, — прошептал я в его ухо, — теперь уже я в этом совершенно уверен. А теперь он находится в таком состоянии, что, не задумываясь уберет с дороги и тебя.

— Да я не о том, — отмахнулся Гласс.

— Тогда о чем же?

Он стал трясти своей головой, как будто этим хотел помочь себе избавиться от преследовавшей его мысли.