Где-то на этом кладбище был похоронен Лонни, но Джоэл пришёл сюда не за этим. Когда-нибудь, может, он вернётся и навестит его, — только не сегодня. Не сейчас. Не ещё.

Джоэл вышел из машины и направился к надгробию, обрамлённому маленькими гранитными ангелами, — крылатые херувимы преклонили колени по обе стороны от могилы, каменные лица — скорбные и страдальческие: у одного крошечные ручки сложены в отчаянной молитве, у другого — воздеты к небу, будто молящие о пощаде или помощи.

Он шёл сквозь метель, пока имя на камне не стало отчётливее: СИНТИЯ МАРИЯ МЕЛЛУ — с датами рождения и смерти.

Сердце сжалось; он подошёл ближе и увидел: под слоем снега, скрывавшим большую часть надгробия, была выбита ещё одна надпись. Большой камень стоял перед тремя захоронениями: одно — с останками Синди, ещё два — для её родителей. Со времени его последнего визита сюда вторая могила была занята.

Он опустился на колени в нескольких шагах от семейного захоронения и прочитал то, что успел разглядеть на камне. Отец Синди скончался пять лет назад. Джоэл совладал с эмоциями с трудом: измученное лицо этого человека было выжжено в памяти навсегда — обездоленный горем, сломленный непостижимой утратой. Где-то в глубине сознания Джоэл всё эти годы убеждал себя, что когда-нибудь исправит положение и хотя бы поможет привлечь к ответственности убийц дочери этого человека. Он верил, что книга станет шагом к этому. Вместо этого книга превратилась в посмешище, а судьба опередила его. Оставалось только надеяться, что этот человек нашёл ответы на свои вопросы и что — где бы он ни был сейчас — он воссоединился с дочерью, которую так обожал.

Вы должны её видеть, вы... вы должны видеть, какой была моя девочка.

Джоэл закрыл глаза — и к нему вернулась видеозапись маленькой Синди Меллу, топающей по мокрому пляжному песку и строящей замки вместе с папой.

Моя... моя малышка...

— Мне жаль, — сказал он — голос тихий, но разносящийся в безграничной тишине, скользящий по ветру сквозь деревья. — Вам обоим — мне жаль.

— Вы сделали всё, что могли.

Джоэл резко обернулся. Позади него стояла женщина в чёрном. Голова опущена и укутана в чёрный платок, завязанный под подбородком; она сильно постарела, — но он узнал её. — Госпожа Меллу…

— Я не хотела вас напугать, — произнесла она с едва заметным акцентом.

— Всё в порядке, я... просто не слышал, как вы подошли. — Он сделал осторожный шаг к ней. — Не ожидал здесь вас встретить.

— Я прихожу каждый день. — Её тёмные красные глаза, залитые чёрными кругами, смотрели мимо него — на могилы мужа и дочери. — Хотя бы ненадолго.

Если вдовели, многие португальские женщины старой закалки носили траур семь лет или до конца жизни. Особенно среди пожилых это было традицией, которой, судя по всему, придерживалась мать Синди: её платье, чулки, туфли и даже сумочка были чёрными. Джоэл огляделся в поисках её машины, — но на стоянке стояла только его. Неужели она пришла пешком со стороны улицы? И зачем, тем более в такую погоду?

— Они вернули вас, — произнесла она со вздохом.

— Они?

Вместо ответа она извлекла из сумочки чётки. — Вот почему вы здесь.

— Был убит мой друг.

Она посмотрела на него полными скорби глазами, но не ответила.

— Я вернулся посмотреть, чем могу помочь, — продолжил он. — Я хотел навестить могилу вашей дочери, потому что хотел поговорить с Синди. Хотел сказать ей, что мне жаль.

— Синди не здесь. — Она смотрела на ряды камней. — Никого из них нет.

— Знаю, но...

— Это было ужасное время.

— Никто из причастных уже не был прежним.

— Вы сделали всё, что могли, — сказала она, — пальцы нервно бегут по бусинам — туда и обратно. — Мы всегда верили в это. Мой муж, до последнего дня, верил, что вы честный, порядочный человек, которому по-настоящему было дело до нашей дочери и до того, что с ней сделали.

Джоэлу стоило огромного труда сдержать слёзы. — Спасибо, госпожа Меллу.

— Вы говорили правду, но люди хотят слышать правду лишь до определённого момента. Потом, как и всякая правда, она… мутнеет… заражается… и люди теряют к ней интерес. Они предпочитают ложь.

Снег всё падал вокруг них — живой и невесомый.

— Это была ужасная вещь — то, что они сделали с нашей девочкой. И ужасная вещь — то, что они сделали с остальными из нас после. Вы говорили правду — такой, какой вы её знали — о том, кто причинил вред нашей дочери и почему. И люди смеялись. — Её нижняя губа дрогнула. — Смеялись. Они смеются над Богом — почему мы должны ожидать, что с нами будет иначе? Хвост Люцифера медленно обвивается вокруг них, его крылья смыкаются над их глазами, — а они и не замечают. Им не до того — они слишком заняты смехом.

— Да, мэм.

— Группа людей забрала мою дочь, привязала её к алтарю в католическом храме, вскрыла её и играла с тем, что нашла внутри. Замазала стены и статуи сатанинскими символами и молитвами, осквернила всё святое в этом здании кровью и тем, что было внутри моей малышки. Они вынули глаза у неё из головы... красивые глаза моей девочки... и надругались над её телом. — Её руки дрожали, пальцы продолжали перебирать чётки, — но слёз не было. — Они совершали дело Дьявола, когда убивали мою Синтию, господин Уокер. Дело Дьявола — именно так, как вы написали. И люди смеялись. Смеются до сих пор, даже спустя все эти годы.

— Где был Бог той ночью, госпожа Меллу? — произнёс Джоэл, прежде чем успел остановить слова. — Где был Бог, пока они убивали вашего дорогого ребёнка?

Где Он был, когда та чёрная машина забрала нас?

— Той ночью в этой церкви был Дьявол, — сказала она. — Но и Бог был тоже — держал Синтию в своих объятиях и плакал вместе с ней. Плакал за всех нас, господин Уокер, за всех нас. Пока мы смеёмся — Он плачет.

— Но Он — Бог. Почему Он ничего не сделал?

— Он сделал, — ответила она. — Он утешил мою девочку, забрал у неё весь страх и всю боль даже посреди чистого зла и любил её так, как она никогда и не думала, что возможно. Не только той ночью, но — вечно. Что может быть сильнее? Бог — не герой боевика, господин Уокер. Он нечто гораздо большее — настолько большее, что мы не в состоянии даже начать это понять. Там нет ненависти, нет насилия, гнева или осуждения. Только любовь. Любовь, превосходящая всё, что мы способны представить. Всё остальное — слабости, грехи и отговорки людей.

Джоэл вытер снег с лица дрожащей рукой. — Внутри меня есть эти вещи, госпожа Меллу... насилие и гнев... ярость.

— Вы думаете, мне незнакомы эти вещи?

— Нет, мэм. Но и мне причинили боль — и тем, кого я люблю. Не те же люди, что причинили боль вашей семье, — но такие же злые. Вот почему я здесь. Я хотел сказать Синди, что мне жаль, — и попросить у неё разрешения причинить боль этим людям. У меня больше нет выбора — это вопрос выживания, но мне нужно... нужно, чтобы она сказала, что это допустимо... даже если это только в моей голове.

— Почему вы ждёте этого разрешения от неё?

— Потому что она была хорошей. Она была особенной. Именно поэтому они её выбрали.

— И что заставляет вас думать, что это разрешение её даровать?

— Я знаю, что несправедливо даже просить об этом, но я тоже не герой боевика, госпожа Меллу. Я просто несовершенный и сломленный мужчина, муж, провинциальный журналист.

— Вы — испуганный ребёнок, пытающийся найти дорогу в темноте. — Она продолжала перебирать чётки. — Все мы такие.

— Они пытаются убить меня, госпожа Меллу.

— Вы писали в своей книге, что судмедэксперт установил: Синди боролась с нападавшими из последних сил, сопротивлялась до конца, пока они не убили её.

— Это правда.

— Тогда боритесь, господин Уокер. Из последних сил.

Это было не благословение Синди — но достаточно.

— Они вернули вас сюда, — сказала она ему, взгляд блуждал по его синякам, кровоподтёкам, отёкшему лицу и следам крови на куртке. — Они вернули вас сюда, чтобы убить.

— Кто?

Она посмотрела на деревья вдоль гребня над надгробиями.