Я достаю телефон:

— Улыбочку!

— Нет.

— Да.

— Эмма, я выгляжу ужасно, — возмущается он, жестом указывая на себя.

— Просто прими это. — Я снова поправляю его шляпу и отхожу, чтобы поймать удачный ракурс. — Если хочешь выглядеть хорошо, главное — уверенность.

— Правда?

— М-мм.

— Ладно, я доверюсь тебе. — Майлз наклоняет голову и улыбается, не отрывая от меня взгляда.

У меня внутри всё трепещет, потому что он улыбается не вполсилы. Эта широкая улыбка — та самая, которую я наблюдала всего несколько раз, когда она озаряла его лицо, а его внимание было полностью сосредоточено на мне. Я ловлю себя на том, что изучаю едва заметные отличия от того, что я запомнила так давно. Его щёки стали более худыми, подбородок — острее, а веснушек — определённо больше. Они рассыпаны вокруг носа, и есть несколько над губами.

Я смотрю в свой телефон, чтобы взять себя в руки.

— Так я хорошо выгляжу? — внезапно спрашивает Майлз.

Я чуть не роняю телефон, но успеваю поймать его на лету:

— Что, прости?

— Я достаточно уверен в себе для тебя? — Он прикрывает улыбку рукой, но, несмотря на то, как краснеет его лицо, взгляда не отводит.

— С каких пор ты так разговариваешь? — интересуюсь я. Раньше он никогда не говорил со мной в подобном ключе, и каждый раз я теряюсь.

— Думаю, я понял, как весело заставлять тебя краснеть, — отвечает Майлз.

— По-моему, ты краснеешь больше, чем я, — возражаю я и показываю ему снимок, который только что сделала.

— Сомневаюсь, — фыркает он, потянувшись за моим телефоном. — Теперь твоя очередь.

— Что? Нет! — восклицаю я, отпрыгивая назад.

Майлз бросается вперёд, обхватывает меня за талию, чтобы я никуда не делась.

— Это будет справедливо, — улыбается он, а я издаю душераздирающий хохот. — Тихо! Нас отсюда выгонят!

Я зажимаю рот рукой, пытаясь остановить новый приступ смеха. Майлз разворачивает меня, и мы оказываемся лицом к лицу. Мои волосы лезут в глаза, но я всё равно чувствую на себе его нежный взгляд. Моё сердце снова начинает биться чаще, пока он смотрит на меня. Я больше не смеюсь и опускаю руки.

Майлз заправляет прядь волос за моё ухо, и его мягкая улыбка возвращается. Он смотрит на меня так, словно я не обуза какая-то, а нечто ценное для него.

— Что? — выдавливаю я. Знаю, что мы ведём себя так, будто прошлого никогда не было, но меня пугает, как легко он заставляет моё сердце трепетать. Мы так мало времени провели вместе, а я уже скучаю по нам.

Майлз снимает пушистый розовый шарф с моей шеи, разматывая его. Затем быстро взъерошивает мне волосы, обматывает шарф вокруг моей головы и завязывает его в дикий узел:

— Вот. Теперь мы квиты.

— Ого, — удивляюсь я, сердито глядя на него, хотя втайне мне нравится эта его сторона.

Кажется, его это не задевает.

— Позируй, — командует он, протягивая телефон, чтобы сделать снимок. Я изображаю натянутую, кривую улыбку. Его брови хмурятся. — Да ладно! И это всё, на что ты способна?

Эти слова заставляют меня рассмеяться, выходя из образа.

— Вот так. Это та Эмма, которую я знаю, — отмечает он, меняя ракурс и поднимая телефон выше. — Продолжай.

Я надуваю щёки и широко распахиваю глаза, обрамляя лицо руками.

— Идеально, — произносит он, снова меняя положение телефона.

Впервые за долгое время я чувствую, что могу себе позволить подурачиться. Я даже не подозревала, как сильно скучала по этому.

Я упираю руки в бока и принимаю новую позу, скашивая глаза. Потом ещё одну, и ещё, и ещё, пока мы с Майлзом не начинаем хохотать так сильно, что у меня едва не выступают слёзы.

— Так мы покупаем эти наряды, да? — спрашиваю я.

— Ни за что, — отвечает он, хихикая после каждого слова.

Я смеюсь, обхватив живот:

— Мир должен это увидеть!

— Это только для тебя, — шепчет Майлз.

Я прикусываю губы, пытаясь сдержать улыбку.

Если бы он сказал мне что-то подобное раньше, я бы завизжала, как школьница, и бросилась на него, но сейчас я не знаю, что делать и что чувствовать.

Вернувшись в свою примерочную, чтобы переодеться, я на мгновение присаживаюсь на скамейку, потому что происходящее кажется мне слишком нереальным. Я в шоке от того, как легко мы снова стали «нами». Словно последних нескольких лет не существовало, и мне не хочется, чтобы это заканчивалось. Я хочу пребывать в этом состоянии отрицания как можно дольше.

***

Мы проводим ещё около часа, бродя по секонд-хенду и разглядывая всевозможные вещи, которые жертвуют люди. Меня всегда интересовали предметы, от которых кто-то избавился: в каждом из них — своя история.

На глаза попадается целый набор посуды в клубничной тематике, и я представила, что он принадлежал пожилой даме, в доме которой пахло печеньем.

Мы присаживаемся на всю мебель, оценивая, какие диваны и кресла лучше, просто потому, что заняться больше нечем.

— Вот победитель, — заявляю я, сидя на сером угловом диване.

— В этом больше характера, — возражает Майлз с кресла напротив, которое выглядит так, будто его только что вытащили из парикмахерской.

Я указываю на красное пятно на спинке дивана:

— Прости, ты это видишь? Он просто сочится характером!

Потом, по какой-то, до сих пор непонятной мне причине, мы натыкаемся на невероятное количество предметов с утками: абажур в виде утки, скатерть с утками и даже кружка с уткой. Их так много, что мы носимся по магазину, соревнуясь, кто найдёт больше. Каждый раз, когда мы находим очередной предмет, я начинаю смеяться, потому что не могу понять, почему в магазине такая одержимость утками. Хотя, с другой стороны, у них нет выбора в том, что им жертвуют.

Окончательно выведя персонал из себя, мы тихонько покидаем из магазина, купив только шляпу и шарф.

— Что теперь? — спрашивает Майлз, когда мы возвращаемся в машину.

— Твоя очередь выбирать.

— Я плохо импровизирую.

— Ерунда. — Я беру кончик своего шарфа и машу им перед его лицом, как делала в детстве. — Тебе просто нужно больше практики.

Его щёки розовеют, когда он поднимает на меня взгляд:

— Я не могу думать, когда ты так делаешь.

— Это отговорки, — весело отвечаю я, корча рожицу.

— Я серьёзно, — смеётся он и берёт меня за руку, чтобы остановить мельтешение шарфа.

Я вздыхаю, отстраняясь:

— Ладно. — Но внутри меня бушует неудержимое желание поддразнить его. Я опираюсь локтем на центральную консоль и подпираю голову рукой, глядя на Майлза широко раскрытыми глазами.

— Так ещё хуже, — выдыхает он.

— Не понимаю, о чём ты. Я ничего не делаю.

— О, конечно, — он поднимает руку, заслоняя моё лицо. — Я и забыл, что от природы ты выглядишь как обезьяна с запором.

Я хихикаю, скривив рот:

— Что, прости? — и опускаю его руку. — Обезьяна с запором?

Он поднимает руки и пожимает плечами.

— Во-первых, — я поднимаю палец, — ты должен считать за честь видеть моё прекрасное лицо. А во-вторых, это что, правда лучшее оскорбление, которое ты смог придумать? Мне кажется, мы можем придумать что-нибудь получше.

— Я же говорил, что плох в импровизации. Это отличный пример.

Я снова смеюсь:

— Ты не просто плох. Ты по-настоящему ужасен.

— Эй, — обижается Майлз. — Я стараюсь. У меня почти появилась идея, пока ты не прервала меня своим лицом.

— Прости. Моя вина. — Я прочищаю горло и маню его к себе. — Конечно, продолжай в том же духе.

— Замолчи, — закатывает он глаза. Я плотно сжимаю губы. — В самом деле, отвернись.

— Ты это серьёзно? — хохочу я, уже не сдерживаясь.

Майлз скрещивает руки на груди и ждёт:

— Не могу думать, когда ты на меня смотришь.

Я качаю головой, но всё равно отодвигаюсь и смотрю в окно, потому что в данный момент это игра:

— Доволен?

— Так гораздо лучше.

— Ты смешон.

— Тебе это нравится.

Да, нравится.

Мне это нравится больше, чем я готова признать, потому что наслаждаться его компанией так сильно после того, как ещё вчера его ненавидела, кажется преступлением. Но прямо сейчас мне всё равно. Я не хочу, чтобы это чувство исчезло. Я хочу остаться в этом пузырьке счастья, где я просто девушка, поддразнивающая парня.