— Скажи что-нибудь, — шепчет он дрожащим голосом.

Я слегка поворачиваюсь. Ровно настолько, чтобы разглядеть его беспокойно изогнутые брови и подрагивающие руки. Это переносит меня в прошлое, к тому испуганному мальчику, которого я когда-то знала. И я начинаю сомневаться, не ошибаюсь ли я насчёт него и того, на что он способен? Майлз кажется таким искренним.

Как он мог причинить боль Мэллори? Как он мог причинить боль мне? С каждой секундой это кажется всё менее и менее правдоподобным.

Я вспоминаю тот день, когда мы лежали на траве, а Майлз наклонился и почти поцеловал меня. Я так сильно этого хотела. Когда он отстранился, я запаниковала, потому что не могла смириться с мыслью, что нравлюсь ему. Я убедила себя, что мне это показалось.

Но всё было не так.

Я ёрзаю на сиденье, пытаясь найти удобное положение. Что мне ответить? Важно то, что я чувствую сейчас, или то, что чувствовала в прошлом? Разве уже не слишком поздно? К тому же, я здесь не на своём месте. Майлз из моего времени за решёткой. Он убийца.

Мне хочется верить, что Майлз, который сейчас передо мной, отличается от того, к кому я привыкла, но в глубине души меня гложет предчувствие, которое я не могу игнорировать. Мне просто нужно продержаться до завтра, и, возможно, я смогу забыть ту версию событий, которую знаю. А до тех пор я должна быть осторожна.

Майлз прочищает горло:

— Прости. Не стоило мне этого говорить. Это было давно, и сейчас всё по-другому.

Конечно, теперь всё по-другому. Прошло три года, и с нами обоими произошло много всего. Даже если когда-то я нравилась ему, вряд ли нравлюсь до сих пор. Но я не могу не задаться вопросом: что было бы, если бы он признался мне раньше? Изменило бы это то, как всё обстоит сейчас? Или я всё равно оттолкнула бы его?

— Да, — это всё, что мне удаётся выдавить из себя.

Майлз вдыхает, постукивая по рулю:

— Давай займёмся чем-нибудь. Мы же не можем провести весь день в машине.

— Что ты хочешь сделать?

— Не знаю, — отвечает он. — Это ты всегда знала, чем заняться.

— Ну, теперь я уже не такая, — фыркаю я. Не проходит и секунды, как мой желудок громко урчит. Я прикрываю его руками, но это только привлекает ещё больше внимания.

— Вот видишь, я знал, что ты голодна. — Майлз поднимает батончик мороженого и машет у меня перед носом: — Съешь это.

Я забираю любимое лакомство и разворачиваю обёртку. Майлз заводит машину.

— Куда мы едем? — спрашиваю я.

— Кормить тебя.

У меня мурашки по коже от того, что он обо мне заботится, даже когда я ничего не прошу. Не похоже, чтобы для него это было бременем, и, возможно, именно поэтому я ему не перечу.

Я откусываю мороженое, позволяя сладкому шоколаду таять на языке, и смотрю в окно. На губах сама собой появляется лёгкая улыбка. Может, сегодняшний день пройдёт не так плохо.

***

Майлз сидит напротив меня, держа перед собой меню. Мы нашли небольшую закусочную и, по количеству машин, припаркованных снаружи, решили, что здесь должно быть вкусно. Парковка оказалась настолько забита, что нам пришлось оставить машину дальше по улице.

— Что будешь заказывать? — спрашивает он меня.

Я раскладываю меню на столе и изучаю варианты. Тут есть всё: от омлетов и блинов до бисквитов с подливой. Честно говоря, всё выглядит аппетитно, но у меня нет с собой кошелька. Прошлой ночью, убегая из дома, я не продумала всё до конца.

— Честно говоря, я уже не так голодна, — вру я, складывая меню. — Мороженое меня насытило.

Майлз хмурится, глядя на меня, но не спорит. Он снова возвращается к меню, будто ничего не произошло.

Через несколько минут к нашему столику подходит официантка — девушка с рыжевато-каштановыми волосами, собранными назад. В руках у неё блокнот для заказов и карандаш.

— Вы уже решили, что будете заказывать?

Я постукиваю по стакану с водой:

— Я буду только воду.

— Что-нибудь на завтрак?

— Пока ничего, спасибо. Я не очень голодна.

Девушка кивает и поворачивается к Майлзу:

— А вы?

Он указывает на картинку в меню:

— Я буду блинный завтрак.

Официантка записывает заказ.

— Это всё?

— Пожалуй, ещё порцию картофельных оладий и яичницу-болтунью, — добавляет Майлз.

Мне его заказ кажется странным — раньше он избегал яиц, как чумы, — но его вкусы могли измениться.

Мой желудок снова урчит при мысли об идеальных золотистых оладьях и нежной текстуре яиц, но я и так вытащила его сюда — не стану заставлять ещё платить за меня.

— Блинный завтрак уже включает картофельные оладьи. Вы точно хотите ещё одну порцию?

— Оладий никогда не бывает слишком много. — Он складывает меню и возвращает его. — И ещё чёрный кофе, пожалуйста.

— Хорошо, отлично, — записывает официантка. — Скоро всё принесу.

— Кто-то явно проголодался, — усмехаюсь я, как только она уходит.

— Я не спал всю ночь, — пожимает плечами Майлз.

Я и так это знала, но от его слов меня передёрнуло. Я чувствую себя хорошо, потому что проспала большую часть пути сюда, но он, вероятно, измотан. Не могу поверить, что он ещё держится на ногах. Если я не высыпаюсь, то разваливаюсь на части, а моё настроение скачет, как на американских горках.

— Прости, — шепчу я.

— Всё в порядке. Я посплю позже. Для этого и нужен кофе.

Наша беседа продолжается чередой неловких обсуждений погоды и семьи — ничего похожего на тот глубокий разговор в машине. Думаю, мы оба пытаемся вести себя так, будто всё нормально, хотя это не так. В голове роятся вопросы, но я слишком боюсь их задавать.

— Ты ещё проводишь время в домике на дереве? — интересуется Майлз.

Я качаю головой:

— Нет, он совсем разваливается. Некоторые доски расшатались и нуждаются в замене.

Он наклоняет голову, на лице отражается недоумение:

— Ты его не починила?

— Я перестала туда ходить после всего, что случилось.

— Жаль. Мне нравился домик на дереве.

Мне тоже. Это было наше особое место, и я не могла даже смотреть на него без Майлза. Это казалось неправильным, как будто он был неотъемлемой частью, которую вырвали, оставив зияющую дыру.

Я делаю глоток воды, мечтая, чтобы она превратилась в обед из пяти блюд. К сожалению, этого не происходит.

— Так чем теперь ты любишь заниматься? — спрашивает он, нервно перебирая пальцами.

— Если честно, ничем особенным.

— Да ладно, должно же быть что-то.

— Я серьёзно. Я ничего не делаю.

Звучит глупо, но это правда. Последние несколько лет я просто пытаюсь выжить — и всё. У меня нет ни целей, ни хобби. Даже до смерти Мэллори я только и делала, что тащилась в школу, а потом домой. Я не позволяла себе получать удовольствие от чего-либо, потому что считала, что заслуживаю быть несчастной.

— Ты ещё хочешь быть актрисой?

Эти слова заставляют меня рассмеяться:

— Это была просто фаза.

— Не знаю, — улыбается Майлз. — Ты была довольно хороша в роли большого злого волка в шестом классе.

Я закрываю лицо руками, пряча горящие щёки:

— Не могу поверить, что ты это помнишь.

— Как я мог забыть? Ты заставляла меня репетировать с тобой каждый вечер, — смеётся он. — А твои волосы…

Мэллори тогда взбила их так, что они стояли дыбом. Мои волосы были настолько растрёпанными, что накладные волчьи ушки почти не были видны.

— Ох, пожалуйста, хватит, — прошу я, тоже смеясь.

— Это было потрясающе. Я бы заплатил, чтобы увидеть это снова.

— Ни за что, — мотаю я головой.

— Только не говори, что тебе не было весело, — ухмыляется он.

Мне действительно было весело. Я обожала выступать на сцене, а роль большого злого волка была захватывающей, потому что меня заметили по заслугам. Я произносила свои реплики, люди слушали и смеялись над всеми удачными шутками. Не говоря уже о том, как весело было наносить грим и наряжаться.

— Было неплохо, — вырывается у меня.

Он прищуривается: