— Наша дочь, — спокойно поправляю я. — Капитошка — наша дочь, Рэйн. Не твоя собственность и не прихоть. И если ты думаешь, что я позволю тебе хоть пальцем к ней прикоснуться — попробуй сделать это. И узнаешь, на что способна мать, у которой пытаются отнять ее единственное дитя.

Не знаю, что именно в конечном итоге работает: моя уверенность или откровенная угроза, но Рэйн отступает.

Убирает руки, но цепляет тонкий край платья, и ткань немного сползает вниз по руке: обнажает ключицу, плечо.

Я не успеваю прикрыться.

Рэйн выразительно приказывает взглядом не шевелиться.

Не знаю, как у него это получается, но я действительно чувствую себя почти парализованной.

Подчиняюсь.

Смотри, кровь от крови Островского, как хорошо мне живется рядом с твоим отцом.

На которого ты, хочешь того или нет, похож всеми повадками.

Рэйн берет меня за локоть, подтягивает на себя, увлекает в сторону тусклого света фонаря.

Я отворачиваюсь, чтобы не видеть его лицо в этот момент.

Там отвращение, потому что в последний раз Марат… был злее, чем обычно. Сейчас он мало ходит и почти всегда передвигается в инвалидном кресле, но иногда все-таки ходит, поэтому не расстается с тростью.

У его трости тяжелый бронзовый набалдашник в форме волчьей головы.

«Блядина херова! Убить тебя суку надо было!»

Я вздрагиваю.

Если Марат узнает, что я провела с Рэйном хотя бы пару минут наедине — он меня убьет. И некому будет позаботиться о Капитошке.

Нужно уходить.

Вот только… надышаться бы Рэйном, еще хоть минутку.

У нее на плече не просто синяк.

Так огромный рваный шрам, словно от удара чем-то тяжелым и острым.

Даже не могу предположить, что бы это могло быть.

Не хочу предполагать.

Иначе сдурею.

Иначе не найду ни единой причины прямо сейчас не вернуться в зал и не размозжить Островскому башку. Взять какую-то тяжелую хуйню и превратить его голову в набор костей, крови и мозгов.

— Больно? — Конечно, сука, больно!

Монашка не отвечает: отстраняется и прикрывает рану рукавом.

Она скорее язык себе откусит, чем хоть в чем-то сознается.

Мы же гордые!

Мы же на малолетку смотрим свысока.

— Мне жаль, что ты узнал все вот так, — тихо говорит Анфиса, обхватывая себя за плечи и старательно отстраняясь от меня, как будто ей противна сама мысль о том, чтобы дышать одним на двоих воздухом. — Я думала… все будет иначе. Была уверена, что выиграю время и мы с Капитошкой станем, наконец, свободными.

Хочется удавиться от этой горечи в ее голосе.

Что я, блядь, творю?

— Александра — единственное, что у меня есть. Мое маленькое сокровище. — На мгновение ее глаза наполняются теплом и тут же снова гаснут. — Больше никого. Мы сами за себя. Проданные и преданные. — Мимолетный взгляд в мою сторону. — Даже теми, кому… нам очень хотелось…

Дверь за нашими спинами открывается.

Монашка вздрагивает от испуга и быстро, путаясь в складках платья, скрывается в распахнутой бульдогом Островского двери.

Он не сразу уходит — несколько секунд изучает мое лицо.

Хочется вломить ему, чтобы и ходить не мог, но приходится сдерживаться, потому что тут и дураку будет понятно, на ком отыграется мудак Островский.

Я выкуриваю не одну сигарету, прежде чем немного успокаиваю жажду крови.

Возвращаюсь в зал.

Анфисы нигде нет, зато Островский уже вовсю скалит зубы с какой-то вульгарной бабищей. Из породы тех, кому дали много денег и сказали «сделать себе красиво». И человек сделала программу максимум. На эти губы смотреть противно, но, уверен, старый хер только на такие и дрочит. Он всегда выбирал какую-то конченную красоту.

Ангелочек тоже не скучает, и когда мы встречаемся взглядами, мысленно спрашивает, нужно ли ей снова прилипнуть ко мне. Мотаю головой, беру с подноса проходящего мимо официанта бокал с коньяком и вливаю в себя залпом. Сразу в горло, чтобы занемело все нахер.

Ладно, Островский, давай поторгуемся.

Он очень тупо делает вид, что не замечает моего ровного вектора в его сторону.

То и дело дергает головой и косит глазом. Вот теперь я точно вижу, что старик болен: и рожа обвисла, и хуево загримированные круги под глазами. Сквозь еще не седые волосы, хорошо «светит» череп.

А он ведь не дряхлый.

Но выглядит как человек, которого смерть держит за яйца и по какой-то причине до сих пор их не отрезала. По причине, которая и ему самому не ясна, поэтому делает вид, что ему все по фигу, а на самом деле дергается от каждого хлопка в свою сторону.

Я никогда его не боялся. Даже когда он наставлял на меня ствол и держал палец на курке. Даже когда по его приказу, меня привязывали и резали, словно тушку, а он смотрел на все это и зевал, и просил сделать так, чтобы «мелкий хер подергался».

Мне никогда не было страшно, что он выстрелит или даст команду перерезать мне глотку.

Он знал это. И поэтому не ставил точку. Видимо все надеялся, что рано или поздно у меня заиграет очко и он насладиться моими соплями и мольбами о пощаде.

Наша встреча в клинике все расставила по своим местам.

И сейчас Островский очкует.

Потому что хоть бы сколько псин не сторожили его зад — я все равно успею вцепиться ему в глотку.

Но у меня достаточно места для маневра и когда между мной и инвалидной коляской остается пара шагов, тварь сам разворачивается ко мне лицом. Типа, ему не страшно.

Но пальцы на подлокотниках дрожат.

Особенно, бля, мизинцы.

— Рэйн, — растягивает сквозь зубы мое имя, пока охрана, стараясь не привлекать внимание гостей и журналистов, которых здесь как минимум трое и все — из солидных новостных изданий. — Какого… ты здесь делаешь?

Я шагаю вперед.

Плечом толкаю пытающегося перегородить дорогу шакала.

Он косит в сторону, скорее от неожиданности, потому что я, хоть и здоровая каланча, куда меньше всех этих квадратных дуболомов.

— Пришел сделать тебе предложение, от которого ты не сможешь отказаться. — Присаживаюсь перед ним на корточки и, наплевав на правила, закуриваю. Гости косятся в нашу сторону, но предпочитают не вмешиваться и обходят стороной. — А если откажешься — устрою так, что ты сдохнешь в собственной блевотине, нищий и в старых дырявых носках. Поверь, мне хватит ума и дури, чтобы устроить тебе все это.

— Господи… — бормочет губастая баба возле него, но ее тоже оттесняют подальше.

— Может, не здесь? — От напряжения у Островского дергается веко правого глаза. Хотя лично у меня ощущение, что дергается он сам. Весь.

— Здесь, — не соглашаюсь я. — Я с мудаками переговоры веду исключительно нахрапом, чтобы не забывались, что мир не принадлежит только им.

— Ты совсем, хуесос мелкий, озверел?! — громко шипит он, уже почти не сдерживая себя.

— Ты отдаешь мне Анфису и мою дочь. Я — оставляю тебя в покое и даю тебе дожить последние дни так, как ты сам захочешь. Поверь это очень милосердно с моей стороны.

Рожа Островского вытягивается то ли от возмущения, то ли от удивления такой наглости.

Вот что бывает, когда мнишь себя хозяином жизни и теряешь бдительность. Малейшее отклонение от курса — уже как с размаху в бетон без подушки безопасности.

— Что? — переспрашивает мудак. — Ты мне… Да я… Тебя…

Присаживаюсь перед ним на корточки, наслаждаясь тем, что с моим ростом даже вот так — мы глаза в глаза. Хочу наслаждаться каждым его отблеском страха.

— С этой минуты, если с головы Анфисы и Александры упадет хоть волос, если мне хотя бы покажется, что с ними плохо обращались — мое предложение будет аннулировано. Я все равно их заберу, но ты узнаешь, на что способны волчата, которых воспитывали палкой и плеткой. — Скалюсь от еле сдерживаемой злости. — Я могу прямо сейчас перегрызть тебе глотку. И сделаю это до того, как твое шакалье успеет меня пристрелить. Хочешь проверить, Островский? Хочешь прямо сейчас узнать, какая смерть на вкус? Представляешь заголовки завтрашних газет? «Известный олигарх и меценат намертво загрызен собственным сыном».