— Велите доложить государю, — сказала она вышедшей из соседней комнаты камер-фрау. — Скажите, что я прошу его зайти ко мне, когда он освободится.

Час спустя в покои императрицы вошёл Николай I. Он был в мундире, при орденах — видимо, только что вернулся с какой-то встречи.

— Ты хотела видеть меня, моя радость? — спросил он, целуя её руку. Но, взглянув в лицо супруги, нахмурился. — Что случилось? Ты чем-то расстроена.

— Присядь, Николай, — Александра Фёдоровна указала на кресло у камина. — Мне нужно сказать тебе нечто неприятное.

Император молча опустился в кресло, ожидая.

— Сегодня ко мне пришла Софья Дмитриевна Львова. Она передала слова, сказанные во всеуслышание графиней Орловой.

Николай Павлович выпрямился.

— Что позволила себе сказать Ольга Александровна?

— Она заявила, — голос императрицы дрогнул, но тут же окреп, — что не намерена делать из своего сына Николая ни лакея, ни шута. В ответ на мою просьбу позволить мальчику играть с нашим Михаилом.

Император побледнел. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла.

— Она так сказала? — переспросил он тихо, но в этом шёпоте слышалась буря.

— Слово в слово, государь. При дамах. При посторонних. — Александра Фёдоровна помолчала. — Я не ищу твоей защиты, Николай, но я хочу знать: до каких пор мы будем терпеть эту женщину? Она давно ведёт себя так, будто мы ей чем-то обязаны. А как она отзывалась о графине Львовой? Об остальных?

— Помню, — глухо сказал император. — Всё помню.

Он поднялся, прошёлся по комнате. Остановился у камина, глядя на пляшущие языки пламени.

— Ты знаешь, чем обязан мне Алексей Федорович. Я помиловал его брата. Он поклялся мне в верности. Но его жена… — Николай повернулся к супруге. — Его жена перешла все границы.

— Я не прошу тебя наказывать графа, — мягко сказала императрица. — Я прошу лишь одного: пусть она знает, что её слова не остались незамеченными. И что отныне её место — не у трона, а у дверей.

Николай Павлович долго молчал. Потом подошёл к жене, взял её руки в свои.

— Ты права, моя радость. — Он поцеловал её ладони. — Я поговорю с Бенкендорфом. Пусть он примет меры. А графиня… пусть живёт в своей Стрельне. Чем дальше от двора — тем лучше.

— Спасибо, — тихо сказала императрица.

— Не благодари, — усмехнулся император, но усмешка вышла невесёлой. — Она даже не представляет, кого она посмела оскорбить.

Он обнял жену и поцеловал в лоб.

— Не волнуйся. Я всё устрою.

Зимний дворец. Кабинет императора.

На следующий день после разговора с супругой Николай Павлович вызвал Бенкендорфа.

Шеф жандармов вошёл бесшумно, как всегда, и замер у порога, ожидая, когда государь заговорит.

— Александр Христофорович, — Николай I не поднял головы от бумаг, но голос его звучал холодно, — что вам известно о графине Орловой?

Бенкендорф выдержал паузу.

— Ольга Александровна — особа весьма влиятельная, ваше величество. Умна, волевая, имеет обширные связи при дворе и за его пределами. — Он помолчал. — В последнее время, впрочем, она позволяет себе некоторые… вольности.

— Какие именно? — император поднял глаза.

— Публичные высказывания, не соответствующие её положению. Негативные отзывы о некоторых приближённых к трону. И, как мне стало известно, — Бенкендорф сделал шаг вперёд, — неуважительные суждения о вашей августейшей супруге.

Николай Павлович резко отложил перо.

Он встал, прошёлся по кабинету. Император остановился напротив Бенкендорфа. — Лакея и шута, Александр Христофорович. Она не намерена делать из своего сына лакея и шута для великого князя Михаила Николаевича.

Бенкендорф побледнел. Даже он, видавший многое, не ожидал такой дерзости.

— Ваше величество, если эти слова действительно были сказаны…

— Были, — отрезал Николай. — При свидетелях. — Он вернулся к столу, сел. — Я не намерен устраивать публичного скандала. Граф Орлов остаётся при своих должностях. Но графиня… пусть удалится в Стрельню. На время. Скажем, «по состоянию здоровья». И передайте ей, что отныне её появления при дворе нежелательны. До особого распоряжения.

— Слушаюсь, ваше величество, — Бенкендорф склонил голову. — Всё будет исполнено.

— И ещё, Александр Христофорович. — Голос императора стал тише, но оттого не менее опасен. — Присмотрите за ней. Мне нужны сведения о всех её контактах. Кто бывает в Стрельне, с кем переписывается. Если она позволит себе что-то ещё… — Он не закончил, но Бенкендорф понял.

— Воля вашего величества будет исполнена.

— Ступайте.

Стрельня. Усадьба графа Орлова. Два дня спустя.

Графиня Орлова сидела в гостиной, разбирая утреннюю почту. Настроение было превосходным — портрет удался на славу, Козрое Дузи обещал закончить его через неделю.

В дверь постучали, и вошёл дворецкий с серебряным подносом.

— Ваше сиятельство, прибыл нарочный из Петербурга. Просили передать срочно.

— Читайте, — лениво бросила графиня.

Дворецкий развернул пакет, пробежал глазами текст и вдруг побледнел.

— Ваше сиятельство… я не смею…

Ольга Александровна подняла голову, заметив его смятение.

— Дайте сюда.

Она выхватила бумагу, прочла. Лицо её застыло, потом медленно наливалось краской.

— Это всё? — спросила она ледяным тоном.

— Так точно, ваше сиятельство. Более ничего.

— Ступайте.

Дворецкий исчез мгновенно.

Графиня осталась одна. Бумага дрожала в её руках.

«Высочайшее повеление: графине Орловой временно воздержаться от посещения двора по состоянию здоровья. До особого распоряжения».

Ни подписи. Ни печати. Только сухая казённая фраза.

— Вот как… — прошептала она.

Она хотела разорвать бумагу, но сдержалась. Аккуратно сложила, положила на столик.

— Хорошо, — сказала она уже спокойно, но глаза её горели холодным огнём. — Поиграем в вашу игру, ваше величество. Посмотрим, кто устанет первым.

Она позвонила в колокольчик. Вошёл дворецкий.

— Передайте графу, что я жду его к обеду. И велите заложить карету — завтра утром я еду в город.

— Но, ваше сиятельство, повеление…

— Я сказала — в город, — отрезала графиня. — По личным делам. Дворца я не посещаю. Или вы хотите учить меня, как исполнять высочайшие повеления?

Дворецкий поклонился и вышел.

— Я сказала правду, и за эту правду меня наказывают. Что ж, тем хуже для них.

Она усмехнулась, но усмешка вышла горькой.

— Посмотрим, Александра Фёдоровна, кто будет смеяться последним.

Граф Алексей Фёдорович Орлов вошёл в гостиную стремительно, не снимая шинели. Он только что вернулся из Петербурга, где ему передали содержание высочайшего повеления — неофициально. Лицо его было мрачнее тучи.

Ольга Александровна стояла у камина, держа в руках уже остывшую чашку чая. Увидев мужа, она медленно поставила её на каминную полку.

— Ты уже знаешь? — спросила она спокойно, но в глазах застыла настороженность.

— Знаю, — глухо ответил Орлов, сбрасывая шинель на ближайший стул. — Весь Петербург уже знает. — Он подошёл к жене вплотную. — Ольга, что ты наделала?

— Я сказала правду, — графиня не отвела взгляда. — Вслух. При свидетелях. Правду, о которой все молчат, но думают.

— Правду⁈ — граф повысил голос, но тут же осёкся, бросил взгляд на дверь. — О какой правде ты говоришь? О том, что сына императрицы назвали… — Он не договорил.

— Да, я это сказала. И не отрекаюсь. Ты сам знаешь, Алексей: наша семья — не прислуга при дворе. Николай наш единственный сын и я не желаю чтобы он был игрушкой для великого князя.

— Игрушкой? — Орлов усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Ольга, речь шла о детских играх! О том, чтобы мальчики росли вместе, дружили! А ты из этого сделала…

— Что сделала? — графиня вдруг повысила голос. — Я защитила честь своей семьи. Своей крови. Я не позволю, чтобы моего сына воспитывали как шута при дворе!