Из наших шестидесяти четырёх маршевых двигателей девять вышли из строя при предыдущем старте. У нас осталось двенадцать запасных. На Земле не предполагалось, что потребуется больше. Тарней говорит, что оставшегося запаса в три сопла недостаточно. Если мы снова попытаемся взлететь, выйдут из строя ещё по меньшей мере от десяти до двадцати штук.

Воздействие ртутных паров значительно размягчило металл дюз. Ртуть легко образует амальгаму практически с любыми металлами, в результате чего получается мягкий сплав. Однако первые же вспышки ракетного пламени попросту выжгли эту амальгаму, оставив глубоко изъеденную кавернами поверхность. Нашей единственной надеждой было заново покрыть ослабленные дюзы более твердым металлом, и для этой цели подходил исключительно платиново-иридиевый сплав.

Металл у нас есть. Парлетти обнаружил самородки почти химически чистой платины и иридия. На не подверженном эрозии Меркурии они валяются повсюду, точно желуди. Куда труднее оказалось отыскать необходимую нам глину.

Мы способны расплавить эти металлы, хотя они и относятся к числу самых тугоплавких в мире: температура их плавления составляет 1800°C и 2300°C соответственно. Для этой цели Тарней, Маркерс и я соорудили аппарат дуговой плавки.

Но мы не можем расплавить сразу достаточное количество металла. Наша установка плавит всего по нескольку граммов за раз, непосредственно в точке горения дуги. Нам же каким-то образом нужно расплавить и удерживать в жидком состоянии несколько фунтов сплава в нашем глиняном тигле. Ракетные дюзы необходимо одну за другой полностью, на всю длину, погружать в этот расплав, чтобы они целиком покрылись новым платиново-иридиевым слоем. Чтобы построить электродуговую печь такого размера и мощности, потребовалось бы в десять раз больше оборудования, чем у нас есть. К этому неумолимому выводу мы пришли ещё шесть недель назад.

Очередной удар судьбы окончательно лишил нас присутствия духа. Карсен проболел три дня, и Парлетти поставил диагноз – отравление мышьяком! Как выяснилось, наш электролитический метод не способен полностью удалить все металлы из меркурианской пищи. Следы мышьяка все равно остаются, но куда страшнее микроскопические дозы свинца. Свинец – это кумулятивный яд. Он накапливается в организме до тех пор, пока не приводит к летальному исходу.

По расчетам Парлетти, два или три месяца на меркурианской диете – и мы все получим тяжелейшее отравление свинцом и мышьяком. И в конечном счете оно нас убьет. Карсена удалось выходить, но на это ушли драгоценные остатки наших земных продуктов.

Вдобавок ко всему, охотничьи отряды часто попадают в короткие, но страшные бури, что бушуют на границе между Ночной и Дневной сторонами, сопровождаясь металлическим градом. Однажды Робертсон и Линг вернулись из такой вылазки избитыми и окровавленными, после чего три дня не могли подняться.

Казалось, Меркурий собрал в кулак всю свою мрачную ярость, недвусмысленно требуя, чтобы чужаки убирались восвояси. Мы должны во что бы то ни стало улететь в следующее астрономическое противостояние. Оно наступит через две недели, а мы до сих пор не починили ракеты.

Привет, Венера! Не вешайте нос, парни. Плесневый грибок у нас в свое время тоже уничтожил половину припасов. Но вам повезло – венерианская фауна вполне съедобна. Жаль, что мы не можем сказать того же о Меркурии…

Двести сорок восьмой день.

Суинертон провел еще несколько «бесед» с Омегой – в те часы, когда тот был расположен разговаривать. Бывало, мы благословляли Омегу за то, что он отвлекал нас от собственных бед. Но порой мы проклинали его, ибо его вкрадчивая, тлетворная философия представляла для нашего морального духа куда большую опасность, чем любые внешние невзгоды, с которыми нам приходилось бороться.

У Омеги и его собратьев нет ни амбиций, ни желаний, ни инстинкта к действию или самосохранению. По всей видимости, они представляют собой тупиковую ветвь развития – конечный продукт эволюции всякого разума. Они могли бы стать величайшими учеными и править всей Солнечной системой, если бы целые эпохи назад просто-напросто не позволили своим хватательным конечностям атрофироваться, полностью утратив любой внутренний стимул. Они превратились в чистый разум – разум, который грезит бесконечно и существует без малейшей на то причины, просто потому, что несуществование требует усилия, на которое они не идут.

Из чего же состоят их мысли? Чем заполняли они этот жуткий, невообразимый отрезок времени с тех пор, как превратились в подобие растений? Только представьте: миллион лет абсолютного физического бездействия! Как они ухитрились не сойти с ума или не умереть от скуки?

Они и умирали от скуки! Вот он – ответ. И все же, почему они не предпринимали никаких попыток спастись? Почему их ни капли не интересовало установление контакта с нами или с марсианами, побывавшими здесь до нас?

– Послушайте, – объяснял Суинертон. – Это как если бы червь обратился к нам: «Эй, человек! Зачем ты живешь там, наверху, в этой пустоте? Спускайся к нам! Здесь отличная, черная, лишённая света земля – в ней можно копошиться, жрать ее и рыть ходы. Вот это я понимаю – жизнь! А что ты забыл там, где всё слепит глаза, где вокруг пустота и ничего не происходит?» Понимаете, червь ведь понятия не имеет ни о солнце, ни о звездах, ни о вещах куда более великих. Так вот, сейчас мы – те самые черви, уговаривающие Омегу спуститься из его горних ментальных сфер и поваляться с нами в грязи.

Будучи по натуре человеком чутким и ранимым, Суинертон подолгу вынашивал в себе эти зловещие идеи. В прошлый раз, проведя неделю в подземной пещере наедине с растительным разумом, он вернулся оттуда со взглядом на мир, присущим этим растениям.

Капитан Этвелл однажды даже пригрозил выбросить Омегу за борт – настолько все мы были встревожены состоянием Суинертона.

– Нас совершенно не волнует, о чем там грезит этот мыслящий сорняк, – сурово отрезал капитан Этвелл. – Наша задача – починить ракетные дюзы и убираться отсюда.

Суинертон так и подскочил на месте.

– Боже правый! – прошептал он. – И почему я не подумал об этом раньше? Омега – вот наше спасение! Он знает всё. Он даже управляет атомной энергией. Омега может подсказать нам, как починить ракеты!

Мы решили, что Суинертон окончательно сошел с ума. Тем не менее, когда Омега в следующий раз снизошел до разговора, тот попытался расспросить растительный разум.

– Омега, скажи, как нам отремонтировать нашу ракету? – спросил Суинертон. Он вкратце описал устройство корабельного двигателя и принцип работы ракетной тяги.

– Зачем вам чинить ваш корабль? – поинтересовался Омега.

– Чтобы улететь, разумеется! – резко ответил Суинертон.

– Зачем?

Омега издевательски бил нас нашим же собственным оружием. Это был первый раз, когда он потребовал обосновать причинно-следственные связи.

– Чтобы мы могли вернуться на Землю, нашу родную планету, и отчитаться об экспедиции, – упрямо проговорил Суинертон.

– Какой в этом прок?

– Тогда космические путешествия смогут продолжаться.

– И что после космических путешествий?

– Человечество будет расширять свои границы, двигаться вперед.

– К чему?

Суинертон беспомощно посмотрел на нас. Значили ли хоть что-то для Омеги эти дежурные, шаблонные ответы?

– К созданию межпланетной империи, – через силу выдавил Суинертон.

– С какой целью?

– Будь ты проклят! Ты просто издеваешься над нами?

– Нет. Лишь показываю, насколько всё это тщетно. Посмотрите, что случилось с марсианами.

– Что?! – выкрикнул Робертсон, и его лицо мгновенно озарилось надеждой. – Что случилось с марсианами?

Мы все подались вперед в крайнем напряжении. Неужели Омега приоткроет завесу над этой величайшей тайной прошлого, которая не давала нам покоя на протяжении трех экспедиций к трем разным планетам? Но Омега упрямо замолчал. И только через пять дней он снова заговорил – в ответ на ежечасные призывы Суинертона.