Как оно ухитрилось выжить под всесокрушающим, ревущим потоком жидкого металла, затопившем его подземную пещеру? Суинертон попытался это выяснить, задавая ему вопросы вслух. Он утверждал, что именно так и общался с ними мысленно во время своего прошлого приключения. Растения якобы улавливали мысли, сопровождавшие произнесённые им слова, и слали в ответ телепатические импульсы, которые Суинертон воспринимал как голос.

По крайней мере, так он рассказывал. Но сейчас растительный мозг не подавал ни малейших признаков жизни; ни единого мысленного шепота не донеслось до нас, хотя мы все затаили дыхание в ожидании.

– Он мёртв, – скорбно произнес Суинертон. – Омега, венец разумной жизни!

Остальные невольно улыбнулись. Как ни крути, а сама мысль о том, что растение может обладать разумом, казалась нелепой. При более близком рассмотрении этот Омега больше всего походил на кочан цветной капусты. Мы решили, что Суинертону просто почудился тот подземный разговор.

– Живая эта штука или мертвая, – хмыкнул Маркерс, – но ты никогда не разговаривал с ней телепатически.

Суинертон уже собирался гневно ответить, но вмешался капитан Этвелл.

– Экспедиция по поиску жидкого воздуха выступит через час. Со мной идут Парлетти, Тарней, Робертсон и фон Целл. Собирайтесь, парни.

А теперь вернемся к дню сегодняшнему. Спасибо за музыкальную трансляцию, Земля! Мы здесь уже до дыр заездили те немногие пластинки, что у нас были. И спасибо вам, Президент Мира Мейсон, за вашу речь от лица всей планеты и за слова о том, что вы безгранично рады нашему спасению. Нам до сих пор трудно поверить, что вчера, когда мы восстановили связь, вся Земля от полюса до полюса буквально сошла со ума от восторга, и что целую ночь напролет по всем радиостанциям, в газетах и телепередачах праздновали это событие. Мы растроганы до глубины души – так, что у нас просто нет слов.

Двести сорок четвёртый день.

Рассказать о том, как мы пополнили запасы воздуха и воды, можно быстро, хотя за этим стояли недели тяжелого труда и тщательного планирования.

Экспедиция капитана Этвелла на Ночную сторону в обогреваемых герметичных костюмах уже через три дня обнаружила природный резервуар жидкого воздуха. Он подпитывался каким-то подземным источником, бьющим из ледяных пустошей, где безраздельно царил абсолютный ноль.

Как объяснил Парлетти, целые эпохи назад, когда Меркурий окончательно перестал вращаться вокруг своей оси, бóльшая часть его атмосферы просто вымерзла на Ночной стороне. На краях этого полушария, где оно соприкасается с более тёплой Сумеречной зоной, газы снова разжижаются и приобретают текучесть.

Я называю это озерцо «жидким воздухом», но это, конечно, не земной воздух – о таком не стоило и мечтать. На самом деле кислорода там было всего семнадцать процентов. Остальное – в основном азот, но с высокой, до пяти процентов, примесью инертных газов: неона, аргона и криптона. Однако там был живительный кислород, а это главное.

Слаженными усилиями мы за две недели заполнили все наши пустые баллоны. Парлетти и Робертсон вычерпывали жидкость из водоема в открытый чан с круглым дном, наскоро сооруженный из листового металла. Затем они тащили его за пять миль, в Сумеречную зону, где их ждали Тарней и Линг со своим заправочным оборудованием.

Устроено оно было просто: труба засасывала жидкость, та испарялась прямо на ходу, а насос под давлением закачивал получившийся газ в баллоны. Насосом служила гироскопическая моторная система, временно снятая с корабля. Питание шло от моих радийных аккумуляторов, непрерывно заряжавшихся от селеновых фотоэлементов под незаходящими лучами Солнца.

Мы с Маркерсом таскали баллоны туда и обратно, от корабля к заправочному пункту. Место было выбрано стратегически: вне зоны действия прямых солнечных лучей, на широте, где край Солнца как раз находился чуть ниже горизонта. Чуть южнее – и жидкий воздух закипал бы слишком быстро.

Так что вскоре наш корабль наполнился новой воздушной смесью. Пониженное содержание кислорода мы компенсировали тем, что подняли общее давление. Кессонной болезни и прочих неприятных симптомов удалось избежать, поднимая давление постепенно, в течение суток. Вот уже три месяца мы дышим этим сжатым воздухом с низким содержанием кислорода, и никаких побочных эффектов. Человеческий организм – на редкость адаптивная штука. Впрочем, если дышать такой смесью годами, это, пожалуй, скажется на здоровье.

С водой всё было гораздо проще. На Ночной стороне, куда Солнце не заглядывало веками, в вечной мерзлоте лежат огромные ледяные глыбы. Вода в кристаллической форме всегда чиста и свободна от солевых примесей. Мы просто перетаскивали ледяные блоки к кораблю и давали им растаять в наших баках.

А вот провизия оказалась орешком покрепче. И тут нам и помог Омега.

Привет, Венерианская Экспедиция Номер Два! Рады получить от вас весточку. Вы пишете, что отдали бы правую руку за возможность хоть раз увидеть Солнце или звёзды сквозь сплошные облачные покровы Венеры? Вам бы не понравилось наше Солнце – даже та его половина, что висит над горизонтом в Сумеречной зоне. Оно жжёт нестерпимо. Мы тут все уже почернели от загара.

Двести сорок пятый день.

Пока остальные пополняли запасы воздуха и воды, капитан Этвелл, фон Целл и Суинертон бились над продовольственной проблемой.

Сперва они совершили стомильный переход вдоль Сумеречной зоны, обнаружив еще одну низинную долину с ее эндемичной фауной и флорой. Очевидно, Меркурий опоясан целой цепью таких долин, укрывающих остатки древней биосферы, которая, по всей видимости, процветала здесь еще до того, как планета перестала вращаться.

Подстрелив несколько образцов крылатых тварей, охотящихся друг на друга, они доставили их на корабль для изучения. Химические анализы фон Целла показали, что их плоть буквально пропитана металлоорганическими соединениями.

Жизнь на Венере, Земле и Марсе эволюционировала так, что ее формы пригодны в пищу друг для друга. Но Меркурий, под завязку забитый тяжелыми элементами, породил совершенно уникальную ветвь эволюции. Протоплазма меркурианских существ насыщена медью, цинком, свинцом и даже платиной. Это промежуточная стадия между чисто углеродной жизнью Земли и кремниевой формой жизни, что тоже существует на Меркурии.

Суинертон хмуро качал головой и с досадой пожимал плечами: мясо меркурианских животных было для нас смертельным ядом.

Отчаявшись – ведь наши запасы провизии таяли на глазах, – он часами вываривал эту плоть, надеясь осадить металлы. Но тесты фон Целла раз за разом показывали, что в мясе по-прежнему остается слишком много отравы. В ход шли кислоты, щелочи, но проклятые металлы упрямо отказывались выпадать в осадок. В сложных цепочках органических соединений металлы удерживаются намертво.

Месяц спустя нам пришлось распечатать неприкосновенный запас провизии. Чем мы будем питаться в космосе, если – и когда – все-таки взлетим? Воздух и вода у нас были, но вот еда…

Все мы пребывали в дурном настроении, особенно Суинертон. Иногда он часами стоял перед Омегой и молча смотрел на него. К слову, Омега не умер. Суинертон опустил обломанный стебель в водный раствор сахара и фосфатов. Растение-мозг пустило корешки и, казалось, заметно посвежело.

– Омега, – часто бормотал Суинертон, – услышь меня! Поговори со мной! Как ты спасся от ртутного потопа?

Фон Целл и Суинертон пошли на крайние меры. Они попытались обжарить меркурианское мясо в кипящем свином жире, но металлы, разумеется, и не думали выпадать в осадок.

– Всё ещё яд! – простонал фон Целл. – Ладно, признаю: сделать это мясо съедобным невозможно.

– А вы не пробовали осадить металлы электрическим путем? – спросил кто-то.

Фон Целл так и застыл на месте, ошеломленный.

– Вот оно! – чуть не закричал он. – Металлы легко перейдут в ионную форму, и тогда их можно будет вывести из раствора! Тарней, ты нас спас!