Спарта, надо сказать, вполне спокойно относилась к родственным бракам, дозволялись даже союзы между неполнородными единоутробными братьями-сестрами (у кого одна мать, но разные отцы)[65]. Учитывая это, никого не удивило, что Анаксандрид выбрал себе в жены собственную племянницу. Зато немалую тревогу в городе вызывала его неспособность зачать потомство с дочерью своей сестры.
Отметим, что по крайней мере со времен Хилона эфоры имели полномочия призывать царей к суду, и в данном случае они так и поступили. Они пригласили царя Анаксандрида пред свои очи и велели немедленно развестись с бесплодной супругой. Эфоры уже и замену ей приготовили, — согласно некоторым сведениям, в новые жены царю они прочили внучку самого Хилона. Впрочем, этому тоже удивляться не стоит, поскольку спартанские женщины — или, во всяком случае, их семьи — были воинствующими последователями гипергамии. Иными словами, дочери старались заполучить себе мужа как можно более высокопоставленного или могущественного, а поскольку спартанские женщины имели право наследовать и действительно наследовали собственность, весомая часть активов Спарты начала постепенно сосредоточиваться в руках относительно малочисленной группы женщин.
И потому вполне логично, что семейство Хилона поспешило воспользоваться его могуществом и авторитетностью на эфорском поприще, чтобы устроить выгодное замужество. Тем более что бесплодие действующей супруги Анаксандрида открывало им такую возможность[66].
Но тут возникла загвоздка: Анаксандрид любил свою супругу-племянницу и ни в какую не желал с ней разводиться. Он заявил эфорам, что его жена не сделала ничего плохого, и пригрозил устроить им форменный кризис власти, наперекор их воле оставаясь женатым на ней. Судорожные поиски решения увенчались скоропалительным компромиссом. Если Анаксандрид так настаивает на сохранении брака с племянницей, эфоры, так и быть, согласятся, но только при условии, что Анаксандрид заключит второй, бигамный брак — станет двоеженцем. И что второй его супругой должна стать выбранная ими невеста из семейства Хилона.
Эфоры в первую очередь пеклись о том, чтобы династия Агиадов продолжилась, и в этом вполне преуспели. Едва только Анаксандрид зачал ребенка со второй супругой, как первая тоже забеременела. И эта внезапная волна плодовитости посеяла глубокие подозрения в семействе и во всей партии Хилона. Первая жена Анаксандрида просто-напросто прикидывается, что понесла, зашушукались они, лишь бы обесценить второй брак царя. С того дня бедная женщина день и ночь находилась под бдительным присмотром, и даже рожать ей пришлось в присутствии наблюдателя, желавшего убедиться, что новорожденный выйдет именно из ее чрева. Новорожденный не подкачал и после всесторонне взыскательного осмотра эфорами получил имя Дорией. Словно желая доказать, что то первое зачатие не было исключением и она никакая не бесплодная, сразу после Дориея племянница Анаксандрида родила еще двоих младенцев подряд, вполне жизнеспособных и названных Леонидом и Клеомбротом.
Притом что династический демарш прежде бездетной племянницы не пропал даром, принеся царю троих наследников, семейство Хилона не без успеха настаивало, что законным наследником Агиадов должен считаться первый родившийся от Анаксандрида сын — рожденный им от второй жены и звавшийся Клеоменом. (Между тем эта история невольно раскрывает нам отношение к женщинам в те времена: заметьте, что в летописях ни одна из супруг царя не названа по имени; хотя обе самым непосредственным, можно сказать интимным образом участвовали в событиях, для потомков они так и остались безымянными «курицами-несушками». Никто не удосужился хотя бы словом указать в летописях, как эти две дамы относились к пляскам вокруг рождения царских наследников или друг к дружке.)
Как и следовало ожидать, Дорией, первенец царской супруги номер один, не так чтобы сильно приветствовал выбор Клеомена в царские наследники, тем более что тот уже проявлял склонность к эксцентричным выходкам. То, что спартанцы предпочли этого рожденного в неправомерном браке сумасброда ему, здравомыслящему законному отпрыску первой, «надлежащей» супруги царя, огорчило Дориея до такой степени, что он, как говорится, хлопнул дверью, устремившись прочь из Спарты, чтобы искать себе жизни — и преждевременной смерти — на стезе солдата удачи в Великой Греции (так назывались античные греческие города в Италии и на Сицилии).
А Клеомен воссел на царский трон в 520 г. до н. э. (Дата неточна, и это могло случиться уже в 519 г. или даже в 518 г. до н. э.) К тому времени Спарта упрочила свою и без того крепкую хватку Пелопоннеса. Благодаря искусной дипломатии удалось заключить союз с Коринфом, а влияние Пелопоннесского союза и успешно отбитая Спартой неуместная агрессия аргивян лишили Аргос союзнических симпатий большинства аркадийских племен, перешедших на сторону Спарты. Аргос оказался в опасной изоляции и начал искать себе союзников к северу от Пелопоннеса — особенно в Афинах и Фивах. Однако их поддержка была очень скупой и неохотной, если вообще была, ибо возрастающая мощь Спарты отбивала у остальной Греции всякое желание противодействовать ей.
Под конец VI в. до н. э. Спарта даже пробовала свои силы на море. Случилось так, что она нежданно-негаданно получила в руки военный флот числом в 40 кораблей. И произошло это по неумышленной милости самосского тирана Поликрата, который столкнулся с сильной оппозицией у себя в городе. Поликрат уже знал, что преобладающей военной силой в морских сражениях на Эгейском море стали триремы (лат. triremis, от tres, tria — «три» + remus — «весло») — по-гречески триеры[67]. Эти быстрые, мощные корабли требовали изрядной живой силы — как минимум по двести человек на экипаж. И Поликрата осенило, что если укомплектовать триремы своими политическими противниками и послать этот флот против Персии, то одного крупного поражения будет достаточно, чтобы все 8000 отравлявших ему жизнь недовольных граждан отправились прямиком на корм рыбам.
Итак, он снарядил флот из трирем на сражение против персов, а самим персам отправил тайное послание, в котором указал, когда и где им ждать нападения. Однако корабельные команды трирем имели другие виды, чем сражаться с Персией. Они вышли в море и сразу же подняли бунт, развернули суда и в спешном порядке сдались спартанцам. Спарта объединилась с Коринфом, желая двинуть новоприобретенный флот на остров Самос для свержения тирана Поликрата, но тот очень грамотно окопался в обороне. Промучившись месяц в безуспешных попытках разбить Поликрата, спартанцы махнули рукой и возвратились домой. Пускай экспедиция потерпела неудачу, однако Спарта на деле показала свою неприязнь к тирании, а также и расширявшиеся пределы досягаемости ее длинных рук. История умалчивает о дальнейшей судьбе флота мятежных самосцев, но спартанцы остались довольны пропагандистской выгодой, которую извлекли из него.
Мало того, в пароксизме высокомерия спартанцы отправили к царю царей Персии посланника с нахальным требованием оставить в покое греческие и малоазиатские города, иначе ему не миновать последствий. Очень может быть, что на то время персидский царь и слыхом не слыхивал о какой-то там Спарте, так что ее грозное предупреждение не достигло цели. И Персия покорила греческие города Ионии, что взбесило афинян, считавших ионийцев родственным себе народом. С того момента Персия стала играть все возраставшую роль в делах Греции. Однако вопреки суровому предупреждению, отправленному всесокрушающему персидскому колоссу, осторожная, сосредоточенная на себе Спарта не спешила включаться в общегреческие дела.
Даже Клеомен, который как правитель стремился действовать энергично и на упреждение, осознавал, что в лице Персии он имеет опасность, по мощи несопоставимую с угрозами от других греческих городов. В начале своего правления Клеомен носился с одним изгнанником из Милета, и тот, согласно Геродоту[68], почти убедил царя предпринять попытку вторжения и завоевания Персии. Юный Клеомен сначала загорелся идеей, но потом немного утих, когда выяснил, сколько времени может занять переход войска от побережья к столице Персии Сузам. Ему сообщили, что в походном порядке — месяца три при условии высокого боевого духа войска и беспрепятственном продвижении через местность.
