Но в конце концов Аристодем все-таки пал жертвой спартанских интриг и наветов, равно как и враждебности со стороны Дельфийского оракула, который со времен несостоявшегося жертвоприношения дочери Аристодема занял непримиримо проспартанскую позицию. Тут скептики могли бы заметить, что Дельфы не были чужды влияния внешнего мира, и в особенности на них сказывался крупный конфликт между двумя главными городами острова Эвбея, разделивший греческий мир на два враждующих лагеря. (На Пелопоннесе этот конфликт создал две противоборствующие партии — Спарта, Аркадия и Коринф поддерживали один город, а Мессения и Аргос — другой.)

Согласно преданию, душевные силы Аристодема были настолько подорваны тщетой и безысходностью затянувшейся войны, а также осознанием собственной вины, что он в конце концов решился на самоубийство и свел счеты с жизнью на могиле убиенной дочери. Историк более циничного склада не преминул бы заметить по этому поводу, что мессенская аристократия крепко недолюбливала Аристодема. Очень возможно, что он пал жертвой заговора вождей мессенской конфедерации, которые инсценировали его самоубийство, взамен выговорив себе у спартанцев щедрые взятки, а также преференции в послевоенное время. (Сошлемся на предание, утверждающее, что в более поздней войне спартанцы действительно пытались подкупить лидеров Мессении.) В этом же контексте обращает на себя внимание и тот факт, что война между Спартой и Мессенией так и не затронула ряд ее прибрежных городов в районе Пилоса, и они сохраняли независимость, а также довоенную систему правления после того, как Спарта ее захватила.

Как и обо всем, что относится к этой войне в целом, об общей картине реальных событий мы можем только догадываться — и то смутно, — а во всем остальном поневоле вынуждены полагаться на гипотезы и домыслы. Так, нам сообщают, что смерть Аристодема — что бы там ни произошло — морально сломила мессенцев, лишив их сил к сопротивлению. Спартанцы снова нахлынули в страну, а мессенцев вытеснили в горную крепость Итом. Но на сей раз на благополучный исход надеяться не приходилось. Они решились на единственную крупную вылазку, хотя боевого пыла у них к тому времени сильно поубавилось, и, не добившись успеха, заперлись в Итоме. Выдержав пятимесячную осаду, мессенцы сдались.

говорит спартанский поэт Тиртей (2-я половина VII в. до н. э.), с которым мы еще встретимся дальше. О том же сообщает Павсаний:

Участь их ожидала жестокая, ибо пережитые за двадцать лет войны тяготы не располагали спартанцев к всепрощению. Крепость Итом они сровняли с землей в самом буквальном смысле, не оставив камня на камне. После того как главный объект их ярости перестал существовать, спартанцы распространились по всей Мессении и в каждом городе установили свою власть.

Народ Мессении завоеватели превратили в илотов. Иными словами, спартанцы поработили мессенцев, однако не стали продавать их «в розницу» отдельным хозяевам. Напротив, илоты поступили в распоряжение государства, и власть по собственному усмотрению распределяла их работать на полях спартиатов, которые в Мессении получили земельные участки. Не удалось легко отделаться и коренным жителям тех областей Мессении, где спартанцы не присвоили себе местных земель. Описывая их судьбу, Павсаний цитирует Тиртея:

Хотя более или менее вероятно, что спартанцы действительно подчинили своей власти народ завоеванной Мессении, остается неясным, в то ли время была полностью введена система илотии, под гнетом которой в последующие столетия страдал народ этой страны. Точно так же не совсем ясно, какие области Мессении попали под прямое правление Спарты. Как мы уже видели, отдельным прибрежным районам завоеватели вроде бы позволили жить самостоятельно, примерно на таком же положении, какое имели периэки собственно в Лаконике.

У нас нет полной уверенности даже в том, сколько лет продлилась Первая Мессенская война. Версия о двадцати годах выглядит вполне сообразной и лишний раз подчеркивает, какими неимоверными трудностями давалась та война, коль скоро продлилась вдвое дольше, чем Троянская. Вместе с тем у нас имеется ряд достаточно надежных археологических свидетельств, на основании которых можно установить дату окончания войны.

Вернемся чуточку назад: когда спартанцы по завершении набега на Аргос вывели оттуда свое войско, чтобы переключиться на завоевание крепости Итом, они оставили на произвол судьбы город Асину, жители которого, как мы помним, пошли на сотрудничество со спартанцами и теперь должны были держать ответ за предательство перед соотечественниками. Согласно историческому преданию, как только спартанские войска убрались восвояси, народ Аргоса собрал армию и стер Асину с лица древнегреческой земли. Пережившие нападение аргивян жители Асины нашли убежище в Спарте.

Позже эти беженцы из Асины вместе со спартанцами участвовали в нападении на Итом, и по окончании войны Спарта разрешила им заново построить свой город, но уже на территории завоеванной Мессении. Около века назад работавшие в Арголиде археологи обнаружили первоначальный город Асину и пришли к заключению, что это древнейшее поселение существовало еще со времен микенской цивилизации и даже пережило «темные века». История города обрывается в слое разрушения, который датируется не позднее чем 700 г. до н. э., но вероятно, что и десятью годами раньше[14].

Таким образом, мы имеем примерно двадцатилетнюю войну, которая (по свидетельствам древних) началась в 743 г. до н. э. и закончилась (по данным современной археологии) около 710 г. до н. э. О точном совпадении сроков говорить не приходится, однако не стоит забывать, что речь идет о событиях, которые происходили 27 веков тому назад, и нам известно о них в основном по устным преданиям, — с учетом всего этого можно считать удовлетворительной ту степень, в которой данные о длительности войны, сообщенные в источниках, совпадают с теми, которые установили археологи.

Итак, после тяжелых двадцати лет взаимного противостояния спартанцы завоевали соседнюю Мессению. И теперь им всего-то и оставалось, что ее удержать.

Спросите спартанца, отчего его страна так разительно отличается своими обычаями и сводом законов от остального эллинистического мира, и почти наверняка он ответит с присущей истинному лаконцу краткостью: «Ликург». Ликург дал стране законы, силой своей предусмотрительности и мудрости он в корне преобразовал обычаи Спарты и превратил обыкновенный средненький греческий город в нравственно чистое, воинственное государство, превосходящее все другие.

Альтернативная точка зрения рисует Ликурга законченным чудиком, маниакально помешанным на контроле всего и вся, который своими законами не только заложил основы государственного устройства, но и распространил их диктат на глубоко личную сферу граждан — например, в вопросе, где, когда и каким образом мужу надлежит заниматься сексом с женой, во что позволено одеваться их детям и даже как эти их дети должны вести себя на улицах (известно как — не поднимать головы, прятать руки, не сметь глазеть по сторонам или с кем-нибудь заговаривать).