Самой Спарте создание Пелопоннесского союза принесло целый ряд преимуществ. Во-первых, тактическое, поскольку Спарта обеспечила себе немедленное пополнение военной силы за счет союзников. В то время как она обязалась всего лишь оказывать помощь подвергшемуся агрессии союзнику, все союзники имели перед ней обязательство выставлять свой воинский контингент в ее поддержку, даже когда сама она на кого-нибудь нападала, — причем без каких-либо встречных обязательств с ее стороны, то есть даром. Как уже отмечалось, в сражениях это позволяло Спарте объединенными силами союзников сдерживать натиск неприятеля в центре и на левом фланге, тогда как свое собственное войско она неизменно сосредоточивала на правом фланге, чтобы громить левый фланг неприятеля. Стоило прорвать его, как спартанцы совершали маневр и прогрызали вражескую армию.

Второе преимущество, которое Спарта получила от Пелопоннесского союза, имело пропагандистский характер. Тегея относилась к Аркадии, и спартанские цари эксплуатировали свое предположительное происхождение от Геракла в доказательство, что они больше ахейцы, нежели дорийцы, а значит, вправе выступать законными хранителями костей Ореста. Это утверждение несколько разбавляло густой дорийский дух союза и облегчало недорийским государствам моральное решение к нему присоединиться. Как только несколько недорийских государств польстились на членство в нем, Пелопоннесский союз приобрел характер истинно многонационального объединения.

Не стоит забывать и о политической пользе Пелопоннесского союза. Многие государства Аркадии через участие в нем превратились в союзников Спарты, другие же опасались, как бы союз всей своей мощью не обрушился на них, и все это сильно подрывало шансы, что аркадийцы дерзнут вмешаться в дела покоренной Мессении. В Арголиде союз служил противовесом силе Аргоса. Сам Аргос, естественно, не желал иметь с ним ничего общего, однако был принужден тонко маневрировать, чтобы у других городов Арголиды не возникало намерения вступить туда. Даже самым ярым шовинистам среди аргивян пришлось признать, что с созданием Пелопоннесского союза баланс сил изменился в пользу Спарты. Не сказать чтобы это отбило у Аргоса желание испытать на прочность военную мощь спартанцев в многочисленных будущих столкновениях, однако теперь возможность вторжения Аргоса в Лаконику снизилась до почти ничтожной. А Спарта сделалась ведущей державой не только на полуострове, но и во всей Греции — и все это благодаря Пелопоннесскому союзу.

Создание Пелопоннесского союза потребовало от Спарты значительно большей прозорливости и дипломатии, чем ей доводилось проявлять в прошлом. Античная традиция приписывает эту новую, более изощренную дипломатическую игру одному человеку, и большинство современных историков с тем соглашаются[59]. Древние греки баловались составлением списков чего-нибудь (или кого-нибудь) выдающегося, причем обязательно из семи пунктов (первейший пример — семь чудес света). В других списках были собраны семеро мудрецов — мудрейших людей Греции. Учитывая патриотическую пристрастность каждого города, не стоит удивляться, что в составленных ими перечнях в общей сложности числились семнадцать мудрецов. И что любопытно, во всех дошедших до нас списках неизменно фигурируют двое: афинянин Солон и спартанец Хилон.

Что Солон не мог не попасть в это перечисление, нисколько не удивительно. На родине он прославился как великий законодатель, а афиняне с завидными упорством и страстью занимались саморекламой, благодаря чему Солон своими достижениями снискал всеобщую известность и уважение в греческом мире. Куда больше удивляет, что в «лонг-лист» мудрецов вошел Хилон. Спартанцы отличались скрытностью и немногословием, к тому же выше всего они ставили коллективные действия и групповое мышление, откуда следует, что достоинства отдельной личности редко когда получали у них признание, какие бы выдающиеся таланты она ни проявляла. И если Хилон преодолел все препятствия на пути в список мудрейших, значит, он действительно представлял собой персону исключительную.

Хилон был эфором, и, по общепринятому мнению, именно он усилил власть эфората, повысив ее почти вровень с властью царей. В должности эфора Хилон, несомненно, задавал тон в законодательстве и диктовал Спарте внешнюю политику, в рамках которой создание Пелопоннесского союза оказалось самым прозорливым шагом. Нам известно также, что Хилона очень беспокоила стратегическая угроза, исходившая, как он считал, от острова Кифера. «Как бы мне хотелось, чтобы он не существовал вовсе, этот остров, но раз он существует, то пусть бы лучше существовал на дне морском». Из-за своего расположения рядом с оконечностью мыса Малея Кифера издавна служил опорной базой для всякого, кто замышлял напасть на Лаконику.

Такого рода стратегический ход мыслей свидетельствует о том, что во времена Хилона Спарта проявляла значительно больший интерес к внешней политике, чем прежде. Имея мощную поддержку Пелопоннесского союза, она начала вмешиваться в дела других греческих городов. Вероятно, полученный в свое время болезненный опыт с аргосским тираном Фидоном заронил в спартанцах большую неприязнь к тиранической власти в принципе. «Счастлив тиран, который умрет у себя дома своей смертью»[60], — однажды высказался Хилон.

Спартанцы приложили руку к свержению тиранов в Сикионе и Коринфе и в последующие века неизменно и решительно предпочитали, чтобы в бывших под их властью городах правила аристократическая олигархия. Сама Спарта, хотя номинально считалась демократией, находилась на большом подозрении у всей Греции: ею, мол, тоже правит узкий круг несменяемых олигархов, — и потому употребляла все свое политическое влияние, чтобы пресекать эти слухи везде, где только можно.

Помимо государственных дарований, Хилон проявлял себя также в поэзии, хотя ни одно его произведение не дошло до наших дней во всей полноте и сохранности. Если судить по приведенным Диогеном Лаэртским отрывкам, творчество Хилона отличалось сильным морализаторским уклоном:

До времен Хилона Спарта разве что в минимальной степени вовлекалась в дела за границами Греции. Все внимание спартанцев поглощали заботы сугубо местного, не выходившего за пределы Пелопоннеса значения. «Во внешних отношениях, — отмечает Геродот, — они [спартанцы] предпочитали не иметь ничего общего с негреками». Но когда Спарта возвысилась в ранг ведущей державы Греции, внимание к ней стали проявлять другие, в том числе негреческие государства. Одним из них была упоминавшаяся выше Лидия. Это могущественное малоазиатское царство имело культуру, развитую настолько, что лидийцы могли с полным правом называть себя народом более цивилизованным, чем современные им греки. В частности, лидийцы изобрели такую полезную технологию, как чеканка монет, и уже пользовались ею, тогда как самые прогрессивные греческие государства ее только-только осваивали.

Лидия затмевала другие государства того времени своим богатством — настолько, что огромное состояние ее царей вошло в поговорку, и даже сегодня многие наши современники с особым придыханием произносят крылатое выражение «богатый, как Крез». Однако при всей щедрости даров, которые провидение в своей милости изливало на Лидию, ее царю Крезу было не до забав. Причина его горестных тревог черной тучей сгущалась на востоке, где посреди Мидийской пустыни[62] набирала силу новая империя, грозившая превзойти могуществом когда-то великие, но канувшие в прошлое Вавилонскую и Ассирийскую империи. Этой нарождающейся силой была Персия; и Крез вполне разумно рассудил, что было бы неплохо разбить ее, пока она не вошла в полную силу. Такое решение подвигло его обратиться к Спарте с просьбой о союзе, и, польщенные тем, что из всех эллинов лидийский царь выбрал в союзники именно их, спартанцы согласились. Взаимную доброжелательность двух держав скрепил щедрый дар царя Креза. Спартанцы давно мечтали воздвигнуть богу Аполлону статую из чистого золота. Когда они прибыли в Лидию, чтобы купить драгоценный металл, Крез просто подарил им его.