– У меня вот, – только и смогла пробормотать я, а потом заплакала.

Бабуля ахнула, рванула дверь ванной и закрыла на замок.

– Ты что? Дед увидит…

Но потом обняла меня, прижала к своей мягкой большой груди и тоже тихонько завыла, покачивая меня полуголую и дрожащую, как маленькую. Только маленькой я больше не была. Бабуля так и сказала, когда мы перестали плакать и утерли лица полотенчиком для рук.

– Теперь ты стала взрослой, – торжественным шепотом заявила она, натянула на меня трусы со штанами. – Пойдем, я тебе свежую пижамку дам. И марлечку, а потом в аптеку сходим. И маме еще надо позвонить… Сколько у нее там сейчас? Рано еще, да? Ну подождем…

И пока я натягивала свежее белье, подложив кулечек из марли, бабуля взяла блокнот в кожаной обложке, в который она записывала все самые важные события, и старательно вывела: 16 октября 2002 года – Леля стала взрослой. Она так и сказала, когда все-таки дозвонилась до мамы. И голос ее немного дрожал. Я лежала на диване в своей маленькой спальне, прижав колени к груди. Кровь собиралась в моей матке и стекала через меня в толстую прокладку.

– Лелька, таблетку выпей и не грусти, – попросила мама, заканчивая звонок.

А бабуля осталась сидеть со мной и гладить по спине. Засыпая, я чувствовала ее сильные пальцы на своей пояснице.

Когда бабуля умерла и мне пришлось разбирать вещи, блокнот оказался спрятанным в кармашке ее любимой сумочки. Я нашла в нем отметки про все, что с нами происходило: день, когда умер дед, день, когда мама вышла на северную пенсию, день, когда я закончила школу, день, когда сломала ногу и когда вышла моя первая книга. А еще день, когда бабуле исполнилось восемьдесят. Она умерла через трое суток после этого. Я вписала последнюю дату в блокнот, старательно копируя бабулин почерк. Между днем моих первых месячных и ее смертью прошло шестнадцать лет. И кажется, что взрослость моя наступила только сейчас. Но спорить с бабулей я бы не стала.

Она не любила, когда с ней спорили.

Когда он затянул галстук потуже, она наклонилась и подтянула носки повыше. Он спросил, почему она пришла на свидание не в платье («Это дорогой ресторан». – «Здесь есть какое-то правило по этому поводу?» – «Есть этикет». – «Слишком сложное слово, мне никогда его не запомнить»), и она сделала мысленную пометку: не ошиблась. У Жени был врожденный радар на придурков: внутреннее чувство, что тот, кто с тобой сейчас разговаривает, – непроходимый тупица. Обычно сигнал срабатывал на мужчин. Кажется, первым, на ком радар запиликал, был ее бывший.

У этого – лысеющего широкоплечего детины напротив – отпечаток интеллекта на лице был даже заметней, чем родимое пятно в форме фасолины на лбу. Словом, он Жене ни одной минуты не нравился, и причина, по которой она с ним сюда пришла, – в «Одноклассниках» он ставил «классы» на аватарки ее матери. Предполагаемой матери.

Она искала ее во всех социальных сетях – Козачук Аделину Дмитриевну – и только в «Одноклассниках» нашла человека с таким сочетанием имени, фамилии, отчества. В профиле была фотография женщины лет пятидесяти, стоящей рядом с кустом сирени, – одна рука трогает гроздь цветов, другая лежит на поясе, голова повернута к камере. Качество фото плохое, будто оно сделано даже не на мыльницу, а на первые телефоны «Нокиа» с камерой, и Женя не смогла понять – мама это или нет. Она ее почти не помнила.

В «Одноклассники» Аделина Козачук не заходила уже давно – больше пяти лет. Женя все равно написала ей, на ответ надеяться не приходилось, и поэтому по «классам» она стала вычислять возможных знакомых. Всем отправила однотипное сообщение: «Здравствуйте, меня зовут Женя Козачук, Аделина в ваших друзьях – моя мама. Когда мне было пять лет, она отдала меня в интернат и уже не забрала обратно. Я давно пытаюсь ее найти. Может, вы знаете, как с ней связаться?».

Большинство не ответили, потому что «Одноклассники» – это покрывшаяся мхом сторона интернета. Порой кажется, что они там уже все мертвы.

Некоторые прочитали и сохранили молчание.

Один человек сказал: «Я не знаю».

И еще один – Петр Поликарпов – написал: «А сходите со мной на свидание, я вам все, что знаю, про нее расскажу».

И вот они здесь. Женя подтянула носки и развалилась на стуле – ноги разъехались шире. Петр Поликарпов сидел напротив и много, очень много нудел.

– Для девушки у вас так себе манеры, конечно. Но я понимаю – расти без мамы непросто, некому привить девочке женские качества.

– А у вас мама, стало быть, была, – скучающе заметила Женя, зубами отрывая заусенец у указательного пальца. – Все женские качества на месте.

Петр Поликарпов (шестьдесят два года, кстати говоря) улыбнулся ей одними усами. Раскрывая меню, спросил, игнорируя колкость:

– Что будете брать?

Женя заказала самые дорогие блюда из списка: салат с гребешками и черной икрой, стейк из мраморной говядины с трюфельным соусом, бокал «Шато Марго» и на десерт – фисташковый мусс с золотыми хлопьями. Когда закрыла меню, посмотрела на Петра так, как будто ничего особенного. Вполне девочковый выбор.

– Так что по поводу моей мамы? – спросила Женя. Одна ступня у нее лежала на колене, второй она раскачивала стул, на котором сидела.

– Она уже давно не здесь живет, – сообщил он наконец. – В Казахстан уехала.

Это многое объясняло: например, почему ее адрес не могли найти ни в одном архиве города и страны, куда обращалась Женя. Правда, и следов найти не могли – в какой-то момент ей стало казаться, что такого человека просто не существует. В загсе ей объясняли, что в конце 90-х – когда мама и пропала из Жениной жизни – был бардак, записи велись как попало, многое было утеряно. Ей тогда тоже ответили: может, она уехала из страны.

– Город знаете?

– Актюбинск.

Женя достала телефон, сразу погуглила.

– Нет такого.

– Другой щас какой-то, может? Все переименовывают, они ж нас не любят.

– Актобе, – нашла она ответ в Википедии. Положив телефон на стол, снова сцепила руки в замок за спинкой стула и прищурилась: – А вы откуда знаете? Вы ей кто будете?

Не хватало еще на свиданке с родным отцом сидеть. Его Женя тоже совсем не помнила, только со слов матери: мудак был порядочный и бросил их, когда Жене только исполнилось два. Теперь она была готова подозревать отца в любом мужике старше ее лет на двадцать и больше.

Петр выдержал паузу: подошедший официант принес два бокала и разлил в них вино. Когда они снова остались вдвоем, заговорил:

– Учились вместе. В школе. В одном классе, между прочим. Ну она тогда еще Аделина Черная была… Козачук – это уже потом, замуж вышла, наверное. Или фамилию взяла по матери. Ты ж не знаешь?

Женя покачала головой, отстраненно наблюдая, как он поправляет салфетку у себя на коленях.

– Десять лет назад у нас была встреча выпускников. Кто-то ее в общий чат добавил. Девчонки там всех искали – кто где, кто жив, кто не очень… Она в чате написала, что приехать не сможет, потому что живет в Казахстане. Тогда и сказала: в Актюбинске. Сейчас, конечно, не вспомню, как именно она это сформулировала – вроде как «живу теперь тут, не выберусь, извините». Я еще удивился: чего это вдруг в Казахстан? Но не стал спрашивать – у всех своя жизнь. Потом, по-моему, из чата вышла. А может, ее удалили, я не вникал.

– И это все, что вы знаете? – уточнила Женя.

Он кивнул:

– Это все.

Женя скрипнула стулом, отъезжая от стола, взяла бокал за ножку и выпила вино залпом. Поставив бокал на место, бросила:

– Спасибо, – и быстрым шагом направилась к выходу.

Поликарпов крикнул ей вслед:

– А кто это все есть будет?!

– Приятного аппетита, – уже врезаясь ладонями в дверь, ответила она.

На ходу, на одной вкладке телефона набирая сообщение, а на другой – ища билеты на самолеты (да, почти одновременно), она быстро написала Полине: «Солнышко, сегодня опять домой не приду, я тебе там суп оставила, не скучай». От Солнышка – так Полина и была записана в Женином телефоне – сразу пришел ответ: «Ты надолго?». Женя написала: «Может, на пару дней».