Экономические санкции, за которые вы, советские, так активно выступаете, не сработали до сих пор и не сработают. Такова точка зрения Великобритании. Белое «племя», — 4–5 млн. человек, — небольшое по сравнению с 25 миллионами черных, но крепкое. Силой его не взять, тем более, что сил-то немного. Прифронтовые государства обострять отношения с ЮАР не станут. Расчет скорее следует делать на то, что само правительство положит начало серьезным переменам. Но президент П. Бота боится коммунизма, как черт ладана. Это для него, как и для Рейгана, империя зла. Возможность взрыва маловероятна. («Тут он меня успокаивает», — подумал я.) Но освобождение Н. Манделы и отмена запрета АНК необходимы. Материально Великобритания АНК не помогает. К диалогу пока не готова ни та, ни другая сторона, но в конечном счете они к этому придут.
Когда я затронул вопрос об увязке, англичанин и тут был прагматичен — официально Великобритания не признает ее, но в реальной жизни она существует. Без ухода кубинцев Претория на соглашение не пойдет. («Претория или Вашингтон или оба вместе?» — спросил я себя.)
Актуальным был тогда вопрос о так называемом внутреннем урегулировании в Намибии, проталкиваемом ЮАР в противовес плану ООН. Это была давняя хитрость юаровцев: согласимся, мол, на независимость Намибии, но без СВАПО. Они постоянно пытались организовать силу, альтернативную повстанческому движению. Англичане твердо заверили, что и на этот раз не поддержат диверсию. И надо отдать им должное, слово сдержали. Вновь подтвердилось: когда подходы (и интересы) Запада и СССР совпадали, маневры, направленные на срыв общеприемлемого решения, удавалось нейтрализовать.
Если не ошибаюсь, впервые на англичанах мы опробовали идею гарантий будущего урегулирования. Уже тогда мы думали об этом, так что несправедливо обвинять нас, что в тот период мы еще не решили, нужно ли вообще Советскому Союзу урегулирование, и якобы втайне работали против него.
Фергюссон среагировал чисто по-британски: «Very interesting, we will study it», (очень интересно, мы подумаем), то есть с хода идею не отверг. Значит, у нее есть шансы на успех.
Повторю: британская дипломатия раскрыла свои лучшие качества, о которых я подозревал, но с которыми на практике не сталкивался. Естественно, подробная депеша с анализом высказываний Фергюссона и его коллег была отправлена. Такие послания помогали подправить некоторые не совсем точные наши представления о том, что происходит на Юге Африки[24].
Возвращаясь в Москву ― уже Аэрофлотом — и суммируя впечатления, я пришел к выводу, что анализ обстановки, необходимость корректив в нашей политике, схема возможных действий — словом, концепция которая сложилась в первые же недели работы на новом участке, в основе правильными, сточки зрения наших государственных интересов. Нужна теперь основательная ее обработка.
Вашингтон
Как нельзя более кстати подоспели консультации по региональным проблемам с США. Так они назывались на нашем дипломатическом языке. Инициативу их проведения проявили мы, американцы же довольно быстро откликнулись.
Aвгуст Э. Шеварднадзе по старой советской привычке — в отпуске у моря, в благословенном месте — Лидзаве, сейчас, вероятно, основательно разрушенной, как и вся Абхазия. Окончательно нашу позицию я согласовываю с ним по телефону. Благо, на всех правительственных дачах есть «вертушки» аппараты закрытой связи.
Итак, 26 августа 1986 года я в Вашингтоне. Естественно некоторое волнение: впервые я должен говорить практически о всех региональных конфликтах, а это все же новый для меня реферат.
Мой собеседник, заместитель Госсекретаря США по политическим вопросам Майкл Армакост, сразу располагает к себе: «Вы устали после перелета, к тому же разница во времени, поговорим подробнее завтра». Все же успеваю всучить ему некий, так сказать, экстракт советского подхода в концептуальном плане, по большей части в виде вопросов:
— Правильно ли я понимаю, что СССР и США хотели бы не только улучшить двусторонние отношения, но и оздоровить международную обстановку в целом?
— Согласны ли США с тем, что нельзя допускать, чтобы региональные конфликты выливались в открытую конфронтацию между двумя сверхдержавами?
— Хотите ли вы урегулирования всех региональных конфликтов или некоторые из них предпочитаете сохранить?
— Готовы ли США учитывать законные интересы других государств и народов, их право на самоопределение, независимое развитие без вмешательства извне? Ведь ни СССР, ни США не могут быть верховными арбитрами.
Возможно, вопросы звучат патетически. Но за ними немаловажный подтекст: новая советская политика пытается нащупать хоть что-то общее в идеологии подхода к региональным конфликтам, особенно на фоне значительно ужесточившейся при Рейгане американской, как мы считали, доктринальной позиции.
М. Армакоста, однако, голыми руками не возьмешь. Он реагирует кратко: мы, практики, пытаемся идти от конкретного к более общему, а не наоборот. Я на это: чисто прагматический подход не всегда может дать нужный результат.
Следующие два дня, 27 и 28 августа, плотно набиты беседами. Они касались и Ближнего Востока, включая недавнюю бомбардировку американцами Ливии, и ирано-иракского конфликта, и Афганистана, и азиатско-тихоокеанского региона, но здесь не место их вспоминать. Скажу лишь, что серьезное внимание американской стороны я обращал (в афганском контексте) на ядерные исследования Пакистана. М. Армакоста тогда это не очень беспокоило. А ведь и оттуда «выросли ноги» нынешней, вызывающей серьезную озабоченность конфронтации между Пакистаном и Индией.
По южноафриканским делам ядро моих настояний — это тот конфликт, где возможны совместные советско-американские усилия. Они имеют шанс на успех с точки зрения поисков справедливого (на это слово делается особый упор) политического урегулирования. Его надо искать поскорее, ибо альтернативой может быть кровавая баня. Ее следует всеми силами избежать.
В целом американцы находили мой анализ «интересным», искать точки соприкосновения в позициях не отказывались, но сразу же выявился ряд расхождений, которые и в будущем постоянно затрудняли взаимопонимание.
Попытаюсь их обозначить.
Американцы упрекали нас в склонности скорее к военному, чем политическому решению внутри Анголы. Тогда в этом была, возможно, своя логика. Они, однако, отказывались понимать, что наша позиция скорее вторична, ибо вытекает из поддержки того, за что выступают Ангола и Куба. Наши друзья опасались — и нельзя сказать, что необоснованно, — что не о замирении с УНИТА хлопочут американцы, а об уступке ей власти. Мы серьезно относились к своим союзническим обязательствам, закрепленным в Договорах с Анголой и Кубой, прислушивались к мнению ангольских и кубинских руководителей. Им мы постоянно говорили о необходимости также и политической работы, но свое мнение не навязывали. Не тот был характер взаимоотношений.
Американцы — и это тоже не способствовало переводу внутриангольской проблемы в мирное русло — упорно не желали устанавливать официальные отношения с Луандой. Не заслужила, мол, МИЛА этого, незаконно она пришла к власти — не в результате выборов. Таковы были их доводы, когда мы призывали их к нормализации связей с Народной Республикой Ангола. А УНИТА заслужила? Отчего такая заангажированность? Чтобы отыграть неудачу 1975 года, не мытьем так катаньем привести к власти Савимби?
Так что я с убежденностью говорил, что ангольские внутренние дела должны быть устроены самими ангольцами. УНИТА я характеризовал как юаровскую креатуру, ее продленную вооруженную руку. Ставил американцам в упрек факт недавнего принятия Савимби в Вашингтоне (а его там привечали фактически на уровне главы государства), отмечал, что в Африке на это весьма плохо отреагировали. Аморальной считали поддержку УНИТА Соединенными Штатами и многие американские левые, и не только левые. Еще бы, в этом смысле США были в одной упряжке с расистской ЮАР.
