Был один такой день в Помпеях, когда дядя Маркус решил, что нужно привести все в ясность (к тому же в присутствии Уилбера и профессора Ингрема), в открытом для публики месте, куда в любую минуту могли войти. Он прямо-таки распоряжался, диктовал Джорджу, как у нас все будет в будущем, а Джордж слушал покорно, как овечка. А вы еще спрашиваете, отчего у меня было такое подавленное состояние, отчего я готова была завыть, когда мы сошли на землю в Англии! Я видела, что все останется по-прежнему. Я видела, что в моей жизни ничего не изменится, снова все будет определять дядя Маркус, дядя Маркус и дядя Маркус.

Эллиот взял себя в руки.

– Так вы не любили вашего дядю?

– Конечно любила. Я его очень любила. Но дело совсем не в этом, как же вы не понимаете!

– Да нет, мне кажется, я понимаю.

– Он был удивительный человек – по-своему, конечно. Он всегда делал для меня все, что возможно, а когда мне нужно было уехать, он устроил для меня великолепные каникулы. Но если бы вы послушали его рассуждения хотя бы в течение пяти минут! А потом эти постоянные, нескончаемые споры с профессором Ингремом по поводу разных преступлений, даже тогда, когда самое настоящее преступление было совершено прямо у нас под носом, можно сказать, среди нас. А его «криминологический» манускрипт…

Эллиот снова взялся за карандаш:

– Криминологический манускрипт?

– Да, я вам уже говорила. Он постоянно пытался заниматься какими-то исследованиями, в основном все они были связаны с наукой о человеческом разуме. Вот почему он так дружен с профессором Ингремом. Все, бывало, говорил: «Вот вы утверждаете, что из специалиста в области психологии вышел бы превосходный преступник. Почему бы вам не доказать это на деле? Будьте в этом смысле пионером в интересах науки, а? Совершите какое-нибудь бескорыстное преступление, чтобы доказать вашу теорию на практике». Бррр!

– Понятно. А что на это сказал профессор Ингрем?

– Он сказал: «Нет уж, спасибо». И в то же время добавил, что прежде, чем совершит преступление, он обеспечит себе железное алиби…

(Эллиот уже слышал об этом где-то раньше.)

– …И что даже специалисту-психологу известно, что один человек не может одновременно находиться в двух местах. – Марджори положила ногу на ногу и снова облокотилась на спинку дивана. – Меня просто бросало в дрожь от того, как спокойно и хладнокровно они это обсуждали. Понимаете, ведь это действительно произошло. Совершаются все эти ужасные вещи, а мы не знаем – кто, как и почему. А теперь еще Уилбер умер. Уилбер, который никому никогда не сделал ничего плохого – как, впрочем, и Фрэнки Дейл, эндерсоновские ребятишки или дядя Маркус. Я уже дошла до точки, и в особенности вот теперь, когда они начинают швырять камнями в меня; Бог знает, что еще со мною может случиться. Линчуют меня или сожгут – кто их знает, что они еще придумают. Помогите мне! Пожалуйста, помогите!

Она замолчала.

Ее голос звучал так мягко, так живо и непосредственно, в нем чувствовалась такая страстная мольба, что Эллиоту чуть было не изменило его профессиональное спокойствие. Она склонилась вперед и протянула руки, словно просила помочь ей подняться с дивана; она смотрела на него не отрывая глаз. В это самое мгновение за закрытой дверью они услышали грохот – было такое впечатление, что по лестнице поднимается слон, – и трубные звуки, напоминающие рев голодного животного. После этого в комнату постучали. Доктор Фелл, приоткрыв дверь, заглянул и, прищурившись, посмотрел на них.

– Мне не хотелось бы вас прерывать, – сказал он, – но, мне кажется, следует отложить на некоторое время ваши вопросы. Кроу и Бостуик едут сюда. Я думаю, вам лучше уйти, мисс Уиллс. Мистер Стивенсон закрывает аптеку, но его помощник может отвезти вас домой в вашей машине. И тогда…

Он значительно посмотрел на кинопроектор.

Майор Кроу и комиссар Бостуик столкнулись с Марджори в дверях, когда она выходила из аптеки. Однако майор Кроу ничего не сказал, пока не закрылась дверь. Он снова вернулся в свое нормальное состояние.

– Доброе утро, инспектор, – вежливо сказал он. – Или, скорее, добрый день. Мы все утро вас искали и не могли найти.

– Прошу прощения, сэр.

– Не утруждайте себя беспокойством, – продолжал майор по-прежнему вежливо. – Я всего лишь хотел вам сообщить, что возникло еще одно дело – очередная смерть, которой нужно заняться.

– Я сказал – прошу прощения.

– Поскольку вы отправились к моему другу Феллу, я не имею возражений. Вам повезло больше, чем мне. Я пытался заинтересовать его этим делом еще в июне. Безуспешно. По-видимому, для него было недостаточно сенсационно. Никаких герметически закупоренных комнат. Ничего сверхъестественного. Никаких подозрительных происшествий в отеле «Королевский багрянец». Всего-навсего отвратительное убийство при помощи стрихнина и несколько случаев несмертельного отравления. Но вот теперь у нас гораздо более широкий круг данных и еще две жертвы, одну из которых вам, инспектор, возможно, имеет смысл осмотреть.

Эллиот взял свою записную книжку.

– Я два раза извинился, сэр, – медленно проговорил он. – Не вижу необходимости повторять это еще раз. Более того, если хотите знать правду, я не могу признать, что пренебрег своими обязанностями, не сделал чего-либо, что было необходимо сделать. Кстати говоря, есть ли в Содбери-Кросс полицейские?

Бостуик, который тоже достал трубку и кисет и начал было отвинчивать чашечку, остановился на полдороге.

– Есть, мой мальчик, – сказал он. – А почему, собственно, вас это интересует?

– Только потому, что я их не вижу. Кто-то разбил стекло в дверях этого дома, грохот был такой, что слышно было, наверное, в Бате, но полицейского я так и не увидел.

– Черт возьми мою калошу, – пробормотал Бостуик, с силой продувая мундштук и внимательно его разглядывая. Это был, конечно, оптический обман, но создавалось такое впечатление, что лицо его раздулось до невероятных размеров. – Что вы хотите этим сказать, интересно?

– Только то, что сказал.

– Если вы имеете в виду то обстоятельство, – сказал Бостуик, – что, по моему мнению – заметьте, я говорю: «по моему мнению», – в скором времени мы сможем арестовать известную молодую особу, называть которую нет никакой надобности, ну что же, что мое мнение остается в силе.

– Эй! – загремел доктор Фелл.

Это был рев, от которого задрожали стекла, и все присутствующие обернулись в его сторону.

– Перестаньте ссориться, – сказал доктор Фелл серьезно. – Вы спорите на пустом месте и прекрасно это знаете. Если здесь, среди нас, есть виноватый, то это я. Истинная причина всех ваших препирательств заключается в том (и вы это тоже знаете), что у каждого из вас есть своя собственная предвзятая идея относительно того, кто совершил преступление. Ради всего святого, откажитесь от этого, иначе мы не сдвинемся с места.

Майор Кроу разрядил обстановку, рассмеявшись. Это был такой уютный, искренний смех! Эллиот и Бостуик заулыбались.

– Этот старый зануда совершенно прав, – сказал майор Кроу. – Прошу прощения, инспектор. Дело в том, что (как можно было бы добавить) все мы настолько раздражены, нервы у нас так издерганы, что мы потеряли способность смотреть на вещи прямо. А мы должны смотреть на вещи прямо. Просто обязаны.

Бостуик протянул Эллиоту свой кисет.

– Угощайтесь, – предложил он.

– Благодарю вас. С удовольствием.

– А теперь, – безжалостно проговорил доктор Фелл, – теперь, когда приличия соблюдены, все приятные слова сказаны и наступило всеобщее благорастворение воздухов…

– Я не считаю свои идеи предвзятыми, – проговорил с достоинством майор Кроу. – При чем тут предвзятость идеи? Просто я знаю, что я прав, и все. Когда я увидел этого беднягу Эммета, который… в этой комнате…

– Ха! – произнес комиссар Бостуик с такой зловещей скептической интонацией, что Эллиот удивился. Он пытался себе представить, куда они теперь повернут.