Он работал до полуночи. Карта, приказы, ремонт, пополнение. Та же война, на другом рубеже, с другим человеком в Берлине. С правильным человеком. Впервые — с правильным.

В ночь на двадцать третье декабря, в час сорок утра, в кабинете на втором этаже главного корпуса Кремля, тёплом и тихом, с тяжёлыми занавесями цвета бордо, не пропускавшими ни звука, ни света, и с большой картой на стене, занимавшей всю стену от пола до потолка и обновлявшейся в течение последних двух недель по три раза в сутки, сидел за длинным столом из карельской берёзы человек шестидесяти двух лет, которого все обращавшиеся к нему называли Иосифом Виссарионовичем или товарищем Сталиным, и который сам про себя в эту минуту, как и всегда после полуночи, когда он оставался один, называл себя Волковым, потому что Волков было его настоящее имя.

Перед ним на столе лежали сводки за прошедшие шесть дней. Сводки были разложены не стопкой, а рядом, в одну линию, как карты в пасьянсе, который сходится и не сходится одновременно. Слева — Волховский фронт, Мерецков. По центру — Калининский, Конев. Правее — Западный, Рокоссовский. Дальше — Смоленское направление, Тимошенко. И в самом правом краю — Юго-Западный, Кирпонос. Пять сводок, пять фронтов, шесть дней наступления.

Волков смотрел на эти пять сводок и считал. Не города. Не километры. Людей. Не своих — чужих. Пленных.

Калининский фронт: четыреста двенадцать пленных за шесть дней.

Западный: шестьсот тридцать девять.

Волховский: четыреста двадцать (но из них двести — арьергардные потери двести двадцать седьмой пехотной у Турышкино, единственный участок, где немцы не успели отойти; остальные двести двадцать — обмороженные, отставшие, тыловые).

Смоленский: ни одного, потому что удар отменён, противник ушёл с плацдарма раньше.

Юго-Западный: двести четыре, отставшие из тылового района, не из боевых частей.

Итого одна тысяча шестьсот семьдесят пять пленных, на пяти фронтах, за шесть дней наступления, в котором участвовали три миллиона человек.

В учебнике, который Волков читал в казарме внутренних войск в две тысячи пятнадцатом году, в главе о московском контрнаступлении сорок первого года, цифры были другие. Под Калинином — двенадцать тысяч пленных за неделю. Под Клином — восемь тысяч. Под Волоколамском — шесть. Кроме того — котёл под Демянском, котёл под Холмом, к весне сорок второго — общий счёт пленных шёл на сотни тысяч. Победа, которая ощущалась победой, которая звучала победой, которая пахла победой — порохом, гарью, мокрыми шинелями пленных, идущих колонной по дороге.

Здесь — одна тысяча шестьсот семьдесят пять. Не армия — обочина армии. Обмороженные, отставшие, больные, перепутавшиеся в метелях. Те, кто оторвался от своих и не догнал. Не пленные в военном смысле, а потерявшиеся.

А армия — ушла. Гот — в Ржеве, отдыхает перед следующим этапом отхода на Двину. Линдеман — в Любани, окапывается. Клейст — отходит на Никополь. Вся группа армий «Центр» и часть группы армий «Север» отошли организованно, по приказам Гальдера, на промежуточные рубежи, а оттуда двинутся дальше, к основной линии, которую Гальдер провёл по двум рекам — Западной Двине на севере и верхнему Днепру на юге, — аккуратно, с арьергардами, со взорванными мостами, с инженерными работами на новом месте. И этот основной рубеж — Великие Луки, Витебск, Орша, Могилёв — был ровный, речной, без выступов и мешков, которые можно срезать. Линия грамотного штабиста, не безумца. Двина широкая, глубокая, с крутыми берегами; Днепр в верхнем течении уже, но тоже серьёзная преграда. Две реки, за которыми можно стоять всю зиму и всю весну, и за которые танки через лёд не пойдут, потому что лёд на реках с течением ненадёжен, подмывает снизу. Гальдер считал не города, а реки. И в этом расчёте — по рекам, а не по политической карте — читалась та самая профессиональная опасность, о которой Волков думал всю последнюю неделю.

Гальдер выбрал линию, которую за неделю не снять. Возможно, не снять и за месяц. Возможно, придётся брать её весной, по жидкой грязи, обходом, с большими потерями. Форсирование Двины — операция, для которой нужны понтоны, артиллерия, авиация, и всё это нужно подтянуть, рассчитать, подготовить. Не лобовой штурм, а штабная работа на месяцы.

Волков провёл по этой линии ногтем. От Великих Лук до Могилёва — около пятисот километров. По всему этому фронту — теперь река, а за рекой окопы, дзоты, минные поля, заслоны, артиллерия. И за этими окопами — армия, целая, двадцати восьми дивизий первого эшелона, плюс резервы, плюс пополнения, которые в течение зимы будут идти из Германии по железной дороге, через Польшу, на восток.

Он отвёл ноготь от карты. Сел в кресло. Закурил.

Курить ему было нельзя — врач запретил ещё в октябре, по поводу болей в груди, которые приходили по ночам и которые Волков объяснял себе нагрузкой, а врач — началом стенокардии. Волков курил всё равно, не потому, что не верил врачу, а потому, что в эти ночи, после полуночи, без трубки было нечем заполнить руку, а пустая рука рядом с табачной коробкой — это рука, которая дрожит, и дрожь эту видит секретарь Поскрёбышев, входя с очередной сводкой, и видеть её Поскрёбышеву Волков не хотел.

Он сидел и курил. Курил трубку, набитую табаком из коробки «Герцеговина Флор», той самой, какая стояла на столе всегда, и из которой Сталин в его прежней истории курил столько же, и которую Волков сохранил как часть роли. Дым шёл в потолок медленно, тонкой струёй, и в дыме проступала та мысль, ради которой Волков сегодня ночью включил электрический свет и сидел в кресле один: мысль, которая до этой минуты в нём не сложилась, и которую он сейчас должен был сформулировать, чтобы понять её до конца.

Мысль была — про армию.

Не про немецкую. Про свою.

Конев, Рокоссовский, Мерецков, Тимошенко, Кирпонос — все пять командующих фронтами в декабре сорок первого года были люди способные, опытные, прошедшие финскую и Халхин-Гол, читавшие штабные курсы, понимавшие манёвр, знавшие тактику и стратегию настолько, насколько в советской армии можно было это знать. Все пятеро в эту неделю получили приказ на наступление, и все пятеро его выполнили: продвинулись, освободили территорию, отбросили противника. Один из пяти — Мерецков — действовал лучше других, потому что у Мерецкова был узкий участок, и масштаб задачи был с ним соразмерен. Остальные четверо действовали удовлетворительно, и в учебнике их действия описывались бы как пример успешного зимнего наступления.

Но это не учебник. Это реальность, в которой немецкая армия умна и отступает заранее. И в этой реальности пятеро его командующих фронтами действуют так, как действовали бы не при умном немце, а при глупом, при том самом, который стоит на месте до последнего и даёт окружить себя в котлах. Они идут вперёд лобовыми ударами, по уставу зимы тысяча девятьсот сорок первого года, и упираются в пустоту, потому что противника на их фронте нет, противник ушёл. Они занимают пустоту. Они докладывают взятие пустоты как победу. Они выходят на пустые позиции и начинают преследование, которое никого не преследует, потому что противник уже вне досягаемости.

Это и есть проблема.

Конев и Рокоссовский, и трое остальных, не виноваты в том, что у них нет в декабре сорок первого года школы манёвренной войны против умного противника. У них есть школа другая — школа Гражданской, в которой Колчак стоял на месте и которого обходили; школа Финской, в которой финны стояли в дотах и которых брали лобовыми; школа первых шести месяцев этой войны, в которой немцы шли вперёд, а они отступали. Школы преследования отступающего умного противника у них нет, потому что преследовать умного отступающего никто из них в своей карьере не преследовал, и научить их этому в учебнике две тысячи пятнадцатого года Волков не может, потому что учебник написан для другой войны.

Они должны учиться этому в бою.

И учиться им предстоит долго. Месяцы. Может быть, годы. И платить за обучение они будут жизнями. Своими и чужими. Командиры дивизий, командиры бригад, командиры полков, командиры батальонов — все они будут учиться выводить свои части в обходные манёвры быстрее, чем немцы успеют отойти; учиться рассчитывать темп преследования так, чтобы догонять, не отрываясь от баз; учиться предвидеть отход противника, чтобы наносить удар не туда, где он стоит, а туда, куда он пойдёт. Эта школа стоит дорого. И началась она вчера, двадцать второго декабря, на пустых позициях под Калинином, где Громов вошёл в город без боя и с одним грузовиком и одним мотоциклом во всех трофеях, и доложил об этом Коневу, и Конев слушал доклад и впервые в своей жизни понимал, что что-то в его представлении о войне нужно пересматривать, и что пересматривать предстоит долго, и что это «долго» — главное, чему его в эту неделю научил Гальдер.