Восьмого мая сорок пятого по местному календарю Германия подписала капитуляцию. В Москве уже наступило девятое. Вот этого я не знал. Всю жизнь думал, что этот праздник для всех в один день. Выпил я вечером чуточку лишнего. Самую малость, девятого утром во рту немного сушило. Но раз среда, надо идти на работу.

Ради конца войны в Европе объявил всем сотрудникам премию в размере месячного оклада и дал указание в этот день после выполнения заказа сообщать клиентам, что в честь ви-дея сегодня всё бесплатно.

Я себя к особым патриотам никогда не причислял. Никаких флагов и ленточек, громких слов и песен за столом. Можно сказать, что я сбежал от трудностей и не погиб геройски в ополчении осенью сорок первого. Но мне хотелось верить, что всё это было не зря. В том числе и пожар, устроенный в маленьком горном селении в Нью-Мексико. Этот штат в Советском Союзе даже отличники вряд ли покажут на карте. Судьба, она знает, куда человека отвести, чтобы тот сделал положенное. Пускай так и будет.

Потом Штаты мужественно бодались на Филиппинах, Окинаве, но вся эта возня меня интересовала мало. Даже Долорес давно поняла: когда в её любимых новостях рассказывают о подвиге какого-то рядового — значит, говорить не о чем.

А я будто раздвоился. Один ходил в офис, ужинал с Долорес, гулял на пикниках, отмечал Рождество и читал книги Честертона про пастора Брауна. А второй ездил в Лос-Аламос и ждал, чем всё закончится.

После памятного пожара я только раз решился на серьёзное дело. В результате «забытой» в вентиляции тряпки перегрелось и сломалось что-то важное. Шум не поднимали, но голов полетело немало. Я специально не пытался выяснить подробности: показалось, что меня могли заметить, когда завинчивал болтики на решётке. А потом перестал даже думать о саботаже. Оказывается, на дело идти гораздо труднее, если в тылу остался кто-то дорогой тебе.

Оставалось только ждать, хватит ли сделанного, чтобы у этой машины хотя бы вильнуло колесо.

Пятнадцатого июня Фейнман встретил меня на КПП. Ждал, когда приеду. Стоило мне пересечь линию шлагбаума, он шагнул на дорогу и постучал в стекло на дверце с моей стороны.

— Привет, Дик. Что ты здесь делаешь?

Фейнмана будто подменили. Никакой улыбки и шуточек. Лицо осунулось, под глазами круги.

— Ты сегодня долго будешь?

— Пока не знаю. Ещё не смотрел заявки.

— Слушай, давай, я договорюсь, и ты перенесёшь работу. Если надо, оплачу твой день. Отвези меня в Альбукерке. Сейчас. Я прошу тебя.

— Да что случилось?

— Арлин. Прислали телеграмму — ей стало хуже.

— Садись в машину. Сам всё сделаю. Подожди меня, я скоро вернусь.

Мы выехали минут через двадцать. Дик сидел за моей спиной и молчал. Я время от времени поглядывал в зеркало заднего вида — как он? Уже после Санта-Фе заметил, что он вытер лицо ладонью. Ничего, это случается. Трудно держаться так долго. Даже самому весёлому человеку бывает грустно.

Я остановился на обочине, вытащил из бардачка салфетки и подал ему. Фейнман, казалось, не знал, что с ними делать. Просто держал в руке.

— Вытрись, — сказал я. — Возьми содовую, попей. Скоро будем на месте. Может, всё не так и плохо.

— Нет. Мы договорились, что телеграмму… Ну, когда уже…

— Ладно. Выпей воды. Потерпи, скоро будем.

Словами тут не поможешь. Горе надо пережить. Да я и не мастер утешать. Так что лучше помолчим.

Уже у ворот санатория я дал Фейнману визитку.

— Если понадобится помощь, звони. Я буду дома.

— Спасибо, Лео, — кивнул Дик и быстрым шагом направился к воротам.

Скомканные салфетки и пустую бутылку он бросил на сиденье. Пришлось останавливаться возле мусорного бака и выбрасывать.

Телефон разбудил меня рано утром. За окном только начало светать. Я посмотрел на часы — половина шестого, а потом снял трубку.

— Слушаю, Морган, — тихо сказал я.

— Лео, она умерла десять минут назад. Я не знаю, что делать.

Голос у Дика был немного растерянным. Но без слёз.

— Сейчас приеду и решим.

Трубку я аккуратно повесил, но Долорес уже проснулась.

— Что-то случилось?

— Да. Помнишь, на открытие ресторана приходила пара, весёлые такие. Мы фотографировались ещё вместе.

— Да, Дик и Арлин.

— Она умерла только что. Надо поехать, помочь с похоронами. Может, поддержать как-то. Когда вернусь, не знаю.

— Эй! Я с тобой! Давай, одевайся, заводи машину, я соберу что-нибудь перекусить.

От нашего дома до санатория минут пятнадцать ехать. За это время я успел съесть два бутерброда с ветчиной. Жить определённо стало легче.

— Ты знаешь, что Арлин — еврейка? — спросил я.

— Да мы с ней от силы десятком слов перекинулись. Такие вещи обсуждать некогда было.

— А что ты знаешь о еврейских похоронах?

— Они зарывают своих покойников в землю. Кладбище видела. Больше ничего.

— И я примерно то же самое.

— Даже если муж не знает, что делать с телом, в этом санатории наверняка есть люди, которые подскажут. Приехали. Боже, какая рань. Зато гостевая парковка пустая.

Раввина я нашёл в телефонном справочнике. Выбрал того, что поближе. Вряд ли у него будет не так, как у других. Ну, и поехал я к нему в восемь утра. Может, и рановато, но у него ведь работа такая. От Фейнмана толку оказалось мало — он считал себя атеистом и об этой стороне жизни не знал почти ничего.

Долорес осталась с Диком. Поможет ему с телеграммами. Надо известить родителей с обеих сторон, кого-то в Лос-Аламосе.

Раввина будить не пришлось. Нашёл его в синагоге. Высокий, сутуловатый, чем-то похож на Оппенгеймера.

— День добрый, — кивнул я и снял шляпу. — Вы раввин?

— Я. Но попрошу вас покрыть голову.

Ох эти условности. Но ладно, мне не трудно. И я напялил шляпу назад.

— У моего товарища умерла жена в туберкулёзном санатории. Еврейка. Надо организовать похороны.

— Хорошо. Скажите мне её имя. Хевра Кадиша заберут тело для подготовки к погребению после захода солнца сегодня.

— Похороны когда?

— Завтра в полдень.

— Замечательно. Арлин Фейнман её зовут. Урождённая Гринбаум.

— Хорошо. Предупредите там о Хевра Кадиша.

Можно подумать, я запомню. Но кивал, соглашаясь. Лишь бы свою работу сделали.

— Понял. Ваши люди после захода солнца заберут тело. Предупрежу. Могу я пожертвовать от имени семьи покойной?

Я полез за бумажником, но раввин остановил меня, чуть не схватив за руку.

— Извините, не сегодня. В шаббат лучше не заниматься таким. Завтра. Сколько сможете.

— Благодарю за помощь. До свидания.

Интересно, зачем я ездил? Наверное, можно было и по телефону всё организовать. Или раввину и трубку поднимать нельзя по субботам? Имя он не записывал. Ладно, поеду назад. Меня чужие заморочки не волнуют.

Народу на похоронах присутствовало мало. Родители из Нью-Йорка добраться не успели, а знакомые у Фейнмана здесь были только в Лос-Аламосе. Приехал Оппенгеймер, Колдфилд и Сербер с жёнами, Уилсон с Моррисоном — те самые свидетели, которые от всей души ржали над клятвой Дика о нобелевской речи. И совсем молодой пацан, лет двадцати, наверное. Я сначала подумал, чей-то родственник. Но потом он подошёл и представился: Тедди Холл. Парень в Мишиных заметках получил отметку, что обходить его надо подальше. Сливал советской разведке информацию бесплатно, из идейных соображений. Но везунчик, его не посадили, хоть и выявили. Дело не моё, но с идеалистами лучше не связываться. Впрочем, как и с другими тоже. Пока я один, некому меня сдавать.

Когда юное дарование сунулось с каким-то вопросом, я сделал вид, что не услышал его. Пусть обижается и катится подальше.

Еврейские похороны мне понравились своей скоростью и простотой. Гроб скромный, никаких оркестров и речей. Привезли, помолились, зарыли могилу. Молодцы. Я и себе так хочу, с поправкой на агностицизм.