— За стеной спрятаться! Порох на полку!

У каждого стрельца на берендейке висит по двенадцать зарядцев; один израсходовали — но разрядить оставшиеся сотня вряд ли успеет. Это если татарва попрет вперед, не считаясь с потерями… Вряд ли, впрочем, это возможно — и сам Гольтяев тешил надежду, что крымчаки побегут, угодив под точный огонь стрельцов.

Собственно, так и случилось — ну практически… Большинство уцелевших после залпа ордынцев уже потянулись назад, в надежде вырваться из западни — но яростно орущий на них мурза остановил отступление, а его отборные нукеры преградили беглецам путь. Яростный визг татарина был отчетливо слышен даже у тына — и также развернувшиеся назад пешцы вновь потянулись к надолбам… Да и отряд конных лучников на броду пополнился новыми нукерами.

Князь с некоторой задумчивостью — и в тоже время легким удивлением протянул:

— Интересно, чем же таким страшным мурза пригрозился-то, а?

Сотник, несколько разумеющий татарскую речь, негромко ответил:

— Псами обозвал шелудивыми — да пригрозил всех, кто отступит, разорвать лошадьми.

Воевода едва не присвистнул:

— Вот как? И стерпели⁈ Выходит, что крут на расправу наш мурза, коль татары его идут на верную смерть…

Сотнику и воеводе вскоре вновь пришлось спрятать за стеной — обозленные крымчаки лишь усилили обстрел; один из срезней впился в землю ровно промеж Гольтяевым и Шуйским… Но на правом крыле уже послышалась зычная команда помора:

— Огонь подати!!!

Из бойниц подошвенного боя, до того скрытых деревянными створами, гулко ударили тюфяки — и в сторону брода полетел колотый камень… Еще страшнее завыли татары, и вновь подались назад уцелевшие! И вновь их остановил мурза, в яростном исступлении выехавший к самому броду… Солнце ослепительно сверкнуло на начищенных до блеска пластинах юшмана — да и шкура пардуса вместо попоны говорит о многом! Как и тонконогий арабский скакун — черный, как сама ночь…

Никто из защитников брода не мог знать, что одним из первых выстрелов они сразили младшего брата мурзы — горячего и охочего до боя воина, да не слишком разумного. Именно потому-то мурза и рассвирепел до последнего предела, остро возжелав русской крови! Однако Сотников вдруг ясно осознал, как добыть победу… Вспомнив счастливый выстрел, сразивший знатного татарина, и оглядевшись по сторонам, Сергий обратился к ближайшему «старичку»:

— Степан! У тебя хоть одно ядро к гаковнице осталось⁈

— Только одно и осталось, голова!

— Неси его сюда, вместе с пищалью… Сотня! Оружие приготовить к бою, но прежде моего выстрела не палить! Десятники, командуйте стрельцам…

Князь быстро понял, что затеял стрелецкий голова — но, бросив взгляд на тот берег, лишь с сомнением покачал головой: мало шансов на точный выстрел. И отдача у гаковницы сильная, и вообще… Ранее стрельцам просто везло — потому как татарва в кучу сбилась, и почитай каждое ядро находило свою цель. А прежде точные выстрелы их были скорее случайностью… И все же Шуйский негромко присовокупил:

— Коли попадешь, с меня золотой в два угорских.

— Постараюсь, княже…

Гольтяев уже сноровисто заряжал гаковницу своего стрельца. Шансов попасть из нее точно в цель… Немного, если быть честным. Но у Сергия были свои секреты меткой стрельбы — целился он по стволу пищали так, чтобы та образовала единую плоскость, направленную в цель. А с учетом ее сильной отдачи, он крепко занижал прицел — одновременно с тем как можно более плотно упирая приклад в плечо… Ну и палил всегда на выдохе, тщательно прицелившись — коли есть такая нужда.

Сейчас нужда была. И приподнявшись над тыном, Сергий замер на несколько отчаянно томительных мгновений — уже не обращая внимания на летящие навстречу стрелы! Вот только мурзу, как назло, закрыл собой кто-то из нукеров… Гольтяев невольно почуял, что удары отчаянно рвущегося в груди сердца ныне отдаются толчками по всему телу и даже в пальцах — и задержал дыхание, стараясь унять волнение.

Но ведь если долго не дышать, сердце начнет бить только сильнее…

Сергий подождал немного — но телохранитель все еще закрывал цель. Закусив губу от досады, Гольтяев уже готов был плюнуть на свой замысел… Но в тот самый миг, когда сотник начал пригибаться, хоронясь за тыном, мурза сам подался в сторону — и оказался открыт.

Ударом сердца спустя над тыном раздался одинокий выстрел гаковницы…

И тотчас над стеной послышались зычные команды десятников:

— Прикладывайся! Полку крой… Пали!!!

Во второй раз ударил слитный залп пищалей — и вновь ничего не разглядеть в темном облаке сгоревшего пороха… Вою увечных молодые ратники дивиться уже перестали; но вот когда рассеялось дымное облако, обескураженным стрельцам и воеводе вдруг предстали спины татар, спешно откатывающихся от берега.

Телохранители устремились назад, увозя тяжелого раненого и истекающего кровью мурзу прочь от брода — и вся масса татар покатилась вслед им. Ведь их уже не сдерживала ярость и жажда мщения павшего вождя…

— Попал! Ну, точно же, попал! Ну, ты и орел, сотник — как есть орел!

Воевода сграбастал Гольтяева в медвежьих объятьях — «обняв» сотника так крепко, что ребра последнего едва не треснули… Сергий едва не захрипел от натуги — но тут, наконец, князь разжал объятья:

— А ведь сдержал ты слово — обратил татар в бегство одной лишь своей сотней! Ну, пусть не только стрельцами, пушкари помогли… Неважно! Коли обещал я золотой в два угорских — так оно и будет!

Сергий лишь счастливо улыбался в ответ — думая о том, что сон помора ведь действительно вещим был…

…Рыбачить мне, слава Богу, не пришлось. Залпы стрельцов и пушкарей, обороняющих брод, гарантированно распугали всю рыбу в округе — а то лезть в воду (да еще ночью!), когда течение несёт по реке мертвецов… Стремно это как-то.

Совсем иначе воспринимается теперь сцена из романа «Огнём и Мечом», когда пан Скшетутский выбирался из осажденной крепости берегом пруда, заваленного телами павших. Тогда, при неясном свете луны ему мерещилось всякое… Но я не столь крепок духом, чтобы лезть в реку к мертвецам! А казаки, как я понял, рыбу ловят бреднями – небольшими сетями, натянутыми промеж двух палок.

И вот если бы Микула, старший ватаги, принял бы решение ловить — то пришлось бы мне всё-таки забираться в воду, демонстрируя рыбацкую сноровку… Однако старшой оказался мужиком вполне благоразумным — и ночную рыбалку отменил.

Совсем уж голодными, впрочем, мы не остались. Миша, слава Богу, оказался не только дозорным — но и опытным добытчиком. Рыбу напугали выстрелы пищалей? Не беда, ведь он заранее соорудил раколовку из подручных средств… На берегу у самой воды находчивый казак вырыл довольно глубокую яму — после чего накрыл ее ивовыми прутьями крест-накрест, очень часто, и обложил их камнями. Да предварительно закинул внутрь пороха и голова съеденных утром рыб… После чего соединил яму с рекой относительно узким ходом-лазом; вода быстро заполнила яму (закон сообщающихся сосудов, ага!) — и вышла в итоге вполне себе достойная раколовка.

Ведь членистоногие, привлеченные запахом рыбы еще утром, пробирались по лазу к яме, ныряли в нее… И застревали в ловушке.

Как тебе такое, Илон Маск⁈

Конечно, раков набралось немного — и мне достался всего один, самый тощий. Причем варили их без соли, и не с укропом — а с диким луком-черемшой, что донцы называют «медвежий лук». Конечно, это все чистой белок… Но его слишком мало — и после того, как я жадно обсосал клешни и хвост-«шейку» (и не почуял ведь отсутствие соли!), мне осталось лишь голодными глазами пялиться на неспешно трапезничающих казаков… Перекрестившихся и прочитавших короткую молитву перед самой едой.

А все же донцам досталось ведь по паре раков…

Поймав мой взгляд, Колчен вроде бы совершенно безстрастно уточнил:

— Голодный?

Я невольно кивнул — а где-то в глубине души моей вспыхнула надежда, что у казака завалялся сухарь (ну мало ли⁈) и он поделиться со мной хлебом…