Сон такой запутанный, что впору конспектировать. На четвёртый день труп оленихи наконец исчезает. Внизу — тонкий хнык дверной петли. Кровавый желток солнца едва заметен сквозь деревья.

Режим пожаров: язычок маниакально лазает в ту полость, где был раньше зуб. Центр города — прямоугольная сетка, в которую в качестве препятствия вписан большой круг, а через несколько кварталов от него и ещё большее здание мэрии. Гигантская стоянка у торгового центра вся струится от осенней жары.

Тем, кто в сумерки едет в сторону солнца, куда менее свойственно включать фары, чем тем, кто от него удаляется. Мальчика в образе божьей коровки несут наверх, не будя. Родительский авторитет на дне океана. Говорящая утка есть ложь.

Первая точка — лучшая точка.

Паста выходит из тюбика белым цветком и ложится на щётку. За окном, через реку — огни Алжира, штат Луизиана. Посреди секса лицо женщины переменяется — проявляется более достоверное «я».

Турист по той же самой улице пройдёт не так, как местный. Издание, без которого ваша полка книг по менеджменту полной не будет. Диксиленд-бэнд во дворике торгового центра. Первый луч солнца над неподвижным заливом. Золы вам.

Плавно, чуть не беззвучно скользит она по городским улицам на велосипеде, одной рукой придерживая руль, другая покоится у неё на коленке.

Капитан с бортпроводниками выстроились у двери в рубку и прощаются с каждым пассажиром. Мужчины и женщины ожидают возвращения своих спутниц и спутников у входа в туалеты.

Непроизвольно свело мышцу аккурат за левой лопаткой. «Смени мне подгузник», — произносит тоненький голосок.

Протяжная дикция детских мультфильмов. Проезжая под проливным дождём по узким улочкам в районе ночных клубов, тщетно пытаясь отыскать распивочную под названьем «Почтамт». Постепенно благодаря пакету синего льда у меня уже получается немного пошевелить левым плечом, хотя даже конверт поднять по-прежнему не легче холодильника. Щётками дворников отбрасываются волны дождя.

Дрессировщик приводит гигантского тигра прямо к нам в контору и сажает его или её рядом с ксероксами, после чего мы подходим поодиночке погладить зверюгу, которая на нас такими глядит глазами, что, будь они человечьи, сказал бы — глядит с тоской, — шерсть у неё густая, роскошная такая, даже не ожидаешь этого, и в итоге процесс поглощает нас настолько — снова и снова встаёшь в очередь к зверю, гладишь его с каждым разом все более рьяно, — что никто и не замечает, что дрессировщик-то успел отойти в сторонку и испариться.

Клиентизировать, говорит Unisys; слово, зарегистрированное в словарях. Ощутимизировать. В один «прекрасный» день, чуть ли не в одночасье, отец твой попадает в ряды «немощных пожилых лиц». Листва теперь по всюду — красная, бурая, жёлтая.

Ночью видимость в лесу целиком зависит от отражающегося в этих тучах городского освещения. На верх нем этаже непроницаемые, перманентно закрытые окна офисной высотки осаждаются роем божьих ко ровок.

Бесперебойное энергоснабжение. Кости кисти приходят в мудрёное взаимодействие, только чтоб сжать эту ручку. Анти-ЕХЕ-шный вирус скрывается в загрузочной записи дискеты и превращает команду чтения с локального компьютера в команду записи, приводя к сбою всего заражённого сайта.

Предотбор. Чего тянуть? Лампа на кухне озарит весь двор. Лежу в темноте, воображая, что знаю, который час (воображая, что время есть нечто фиксированное, объективное). Кирпич есть отредактированная скала.

Прошлое предстаёт таким исполином, что, кажется, любое настоящее проглотит. Встреча членов Клуба Микки Мауса. Электронное рукопожатие. По сюрпризу в каждом Хеппи Миле. Бренд-менеджеры, объединяйтесь!

У выхода на парковку на ящике (отделка под дерево) с мусорными баками копится стопка коричневых пластмассовых подносов. По мановенью палочки дождь меняет ритм. Пикник на зелёной зоне в сумерках: потом мы включим фары, чтобы собрать скарб. Под мостом палаточный городок людей, выброшенных на улицу: ближе к пещерному человеку, чем мы в том готовы признаться.

По лобовому стеклу шмыгает паук — далеко, видать, мы увезли его от дома? Одно дерево, вперёд всех прочих, за-рыжело и сияет.

Захолустный Хэллоуин-парад в границах одного квартала (глазами тщетно пытаюсь высмотреть хоть одного небелого, хотя цветное население составляет 20 % демографии округа). За леском — большое отлогое поле. Качалка в подвале у мента: на постерах харлеи, тяжеловесы, герои и героини World Wrestling Federation. В пиццерии ни одного горячего напитка, даже кофе.

Постепенно поэма начинает обходить себя по кругу. По мере опадания листвы фонарь становится виднее — бледный огонёк, который уже почти различим, но так и не греет. Погашать по слову в течение последующих тридцати лет. За парковкой узкий островок деревьев — единственный буфер на пути к шоссе.

За небольшим кладбищем — старая квакерская молельня, в дальнем приделе которой теперь занимаются подготовишки. Какой бы огромной ни казалась эта парковка при торговом центре, сидя под затяжным дождём чувствуешь себя ограждённым, укрытым от мира.

Сознание потребителей. Ощущение, что лес вытягивается по вертикали, по мере того как деревья теряют листву. Пасмурный денёк, часам к двум, свет в этой комнате особенно резкий.

Свет отключили. В этом старом доме у каждой комнаты не только своя акустика, но и свой характерный исходный фон — звуки и тоны, которые в отсутствие всего прочего делают слышным край тишины.

Настроить звук ручья, передвигая камни.

С перенесением больничной койки на солнечную веранду его мгновенья восхождений по ступенькам на второй этаж собственного дома сочтены (хотя туалет-то там). Лес, озарённый луной.

Неделя, когда за выходные опадает вся листва. Опустевший дом как признак возможности. У частного аэропорта в воскресных сумерках садятся улетавшие на выходные. Встав на колени, проводишь пальцем по влажному подоконнику.

Свойство света на проулке у кампуса под конец дня порождает какую-то эмоцию, точно воспоминание. Я выступаю перед вами, гадая о вашей реакции, только и улавливая, что звук ёрзающих на стульях тел.

Расхаживая с прилипшим к подошве стикером. Проходя через церковную парковку под дождём, я вхожу в залитый светом зал со стенами в цвет жжёного сахара, коричневым линолеумом на полах, и там, за сдвинутыми в ряд тремя столами, нахожу ряд выдвинутых в местный избирком пенсионеров. Красный свет, отражающийся от дождём наполированной дороги.

Ночка для двойного одеяла. Вес моих штанов, набитые ключами карманы, кошелёк, мелочь, носовой платок, пропуск в офис, пейджер на ремне. «Goethe» с буквой R говоря.

Ожесточённо прикидывая, не сделать ли в ответ на встречное предложение продавца — своё, и если да, то как, встаю и поднимаюсь по ковром обитой лестнице в кабинет на неотапливаемом чердаке. Представляя себе Делёза в полёте Пуланзаса: падающие философы.

В торговом центре: новый арендатор — новая идея. Слышен факс с его автодозвоном. С абажура свисает порванная паутинка.

Утрата ручки отливается в издержки эмоциональные — в коросту, сквозь которую теперь продавливать этот опошленный, невыносимый субститут.

Наружная часть здания — имеющего форму льва — об лицована промышленным винипластом, и, если по стучать костяшками пальцев, звук такой, будто за ней пустота (высокие гостиничные стены окрашены в зелёный и ещё и озарены зелёными прожекторами, отчего ощущение такое, будто ты в Изумрудном городе очутился).

На рассвете (в казино ни часов, ни окон) игровые автоматы стоят попритихшие, но за столом для крепса по-прежнему толпа (в дальнем углу я обнаруживаю старушку в халате и тапочках, скармливающую автоматам одну монетку за другой).

На расстоянии пески пустыни сводятся к размытому эффекту. Она начинает говорить, и в голосе у неё слышатся хриплые тоны многолетней привычки к куреву и спиртному, и вдруг я понимаю, как это молодое лицо складывалось и сохранялось при помощи макияжа, который теперь выглядит слишком густым, чтобы ему доверять.